— Вы же сами, сын, не раз говорили об исторической обиде ляхов, что русские не дали им стать империей… Что русские овладели тем, на что сами поляндцы желали наложить свою руку.

— Вот именно поэтому они нам этого не простят, — пожал я по-простонародному плечами. — Сколько бы мы им добра не сделали, но обида навсегда останется.

— Но и германцы нам вряд ли друзья, — ответила Елена Седьмая, логично ассоциируя себя с русскими.

— Когда делегация едомеев поведала мне о планах завоевания Поляндии, то я пришёл к выводу, что это отсрочит агрессию германцев на пару веков. Думаю, что именно столько понадобится им для ассимиляции ляхов. Ведь те могут начать партизанскую войну и прочее. А через два века может измениться многое. Надеюсь, что Россия не будет втягиваться в какие-либо глобальные войны, сосредоточившись на внутренних вопросах.

— Если долгое время находиться в мире, то генералы разучатся воевать, сын.

— Какие-то локальные приграничные конфликты всё равно будут. Нам просто не следует влезать в европейские дрязги, подобные долгой войне за Богемское наследство. Пусть европейцы воюют между собой, а мы постараемся соблюдать подобие невмешательства, улучшая своё сельское хозяйство и тем самым увеличивая собственное население.

— Значит, сын наш, обещанное едомейским послам вы решили соблюдать и далее?

— Да, — кивнул я. — Если германцы выиграют, то наша империя прирастёт небольшим побережьем Солёного моря. Если проиграют, то не забудут и через какое-то время война разгорится снова по той причине, что многие европейские территории уже перенаселены. Так пусть там друг друга и убивают. Мы даже можем разбогатеть, продавая оружие обеим сторонам.

— Но если победит Август Девятый, то…

— Не победит! — замотал я головой. — За спинами германцев стоят едомеи, а за поляндцами никого нет. Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги. Игру на истощение ляхи выдержать долго не смогут, поскольку не имеют сильной централизованной власти. Вот увидите, маман, что их аристократы, называемые магнатами, через некоторое время воспользуются ослаблением Августа Девятого и или начнут отделяться, объявляя себя независимыми правителями, или начнут теневые переговоры с едомейскими банкирами, выторговывая себе преференции. Если шляхта веками кричит о своей независимости, то своеволие рано или поздно начнёт преобладать.

— Рано или поздно, — повторила собеседница. — Вот только когда? — и тяжело вздохнула. — Наверняка, Август Девятый в своём послании просит о помощи. Вы же ставите нас, сын, в непростую ситуацию, когда и согласиться неразумно, и для отказа, несмотря на прежнее к Империи отношение, нет убедительных доводов. А Дзиржитерг Ташицкий едет для того, чтобы получить ответ.

Я молчал, поскольку видел, что императрица просто проговаривает свои мысли, а не просит от меня подсказку.

— Мы стоим перед непростым выбором, сын наш. С одной стороны имеется государство, уже пожелавшее нас предать, а с другой мы видим тех, с кем ранее не вели никаких дел. Следовательно, на тех и на других особых надежд возлагать нельзя. Ненадёжные они. Но имеются различия в их просьбах: ляхи хотят втянуть Россию в конфликт, а германцы с едомеями наоборот, не хотят видеть никаких наших действий. Хм… В таком случае представляется правильным ничего не делать, а, как вы и сказали, сын, заниматься внутренними делами. Кстати, какими вы их видите?

— Самая большая проблема вам известна, маман, — лета без солнца, из-за чего весьма неудовлетворительные урожаи. Слава богам, явного голода нет, но еле хватает на пропитание и на следующую посевную. Министерства, хоть и с опозданием, но занялись вопросом переселения пусть и в не настолько отдалённые восточные губернии, как это хотелось бы. Сие, конечно, зело затратно, но большая плотность населения в центральных губерниях в условиях недорода может спровоцировать мор. Санитарная служба уже начала профилактику, но до положительных результатов медикам пока мало. Известный вам изобретатель представил опытные образцы механических косилок и прочих приспособлений, позволяющих малыми силами трудиться на больших площадях, но о повсеместном их использовании речь пока не идёт.

— Иными словами, сын наш, кое-что делается, но сим следовало бы заняться хотя бы лет пять назад. Так?

— Так, маман. Изобретательство вещь сложная, тем более… — с языка уже готово было сорваться нечто типа «власть раньше о народе почти вообще не беспокоилась», но я сдержался. — Тем более, в Европе ситуация намного хуже нашей. Люди там подались в города в поисках работы, и во многих из них уже начались эпидемии. Мёртвые многими днями валяются у дорог, и трупы не убирают. В Аквитании дошло до того, что даже виноградных улиток из-за затопления прибрежной полосы не хватает, и их начали считать деликатесом. За лягушками же объявлена самая настоящая охота, поскольку зверьё в ближайших к городам лесах почти повыбили, а феодалы усилили наказание за охоту на своих землях. Так что подданным остаётся или помирать от голода, или быть готовым к повешению за убийство оленя или мелкой живности, которые ещё можно найти.

Обсуждение государственных дел растянулось чуть ли не до обеда, и под конец мне был задан последний вопрос:

— Мы видим, что вы не спешите со вторым ребёнком. Что так?

— Мы молимся Гере о таком даре, маман.

— Хорошо, сын наш, но не молитвой единой… Поактивнее, пожалуйста… Во благо Империи.

Наконец Дзиржитерг Ташицкий прибыл во Владимирград и начал готовиться к аудиенции. Я долго размышлял, стоит ли мне присутствовать при сём событии, или оставить всё на усмотрение Елены Седьмой. В конце концов решил, что пусть они разговаривают без меня, а то ясновельможный лях пожалуется, что переговоры происходили под моим давлением и начнёт строить другие козни, предполагая, что таким образом добьётся нужного королю Августу Девятому результата. Согласен, что политик из меня ещё тот, почти никакой. Даже удивительно, что маман попустительствовала моему общению с фризами, идумеями и едомеями. Вероятно, она просто не видела в них ничего серьёзного. А вон оно как оказалось!..

— Императрица опять говорила тебе о наследнике? — вычленила Ника для себя главное, после моего пересказа основной части недавнего долгого разговора. — Если честно, то я опасаюсь за здоровье ребёнка. Ты мне так явственно описал извержение вулкана, и как многочисленные мелкие грязинки, летая в воздухе, попадают в наши лёгкие, что даже дышать стараюсь через раз и без вуали вообще из дворца не выхожу, невольно став законодательницей новой моды.

Я кивнул. Да, если раньше мы старались выгуливать дочерей как можно дольше, то последние два года те безвылазно сидели в своих редко проветриваемых комнатах. Это неправильно, конечно, но если имеется возможность хоть как-то уберечь детей от излишнего вдыхания частиц пепла, то этим надо пользоваться. Удивительно, но мои рассказы о том, что эта грязь навсегда оседает в наших лёгких, подействовала на часть придворных, и многие окна были затянуты тонкими материями, которые периодически меняли. Некоторые, правда, поначалу посмеивались, но вдоволь насмотревшись на потемневшую ткань, нехотя согласились, что в этом предостережении что-то есть.

— Что там у тебя? — спросил я, заметив какие-то камешки в руках супруги.

— Янтарь. Его Полибий привёз из Риги. Поначалу я удивилась, зачем он мне, но брат показал, что в этих кусочках имеются разные мошки и даже один паук. Говорят, подобные экземпляры редки.

Действительно, явно видны насекомые, заключённые когда-то в смолу. Надо будет взять добычу янтаря в государственные руки и попутно дать указание откладывать образцы с представителями древних флоры и фауны. Понятно, что сейчас это выглядит как блажь, но в будущем учёные будут иметь возможность изучать доисторический мир.

— А мне он рассказал, что наконец-то началось возведение верфи, но окончательные сроки неизвестны.