Товарищество учреждено в октябре четырнадцатого года — то есть через два месяца после начала войны.

Учредителей трое.

Основной капитал — сто тысяч.

За полгода получило шесть казённых подрядов на общую сумму около семисот тысяч.

Название своё товарищество получило не случайно: в уставе, отпечатанном типографским способом, значилось, что оно учреждено «въ цѣляхъ развитія отечественной промышленности и освобожденія оной отъ иностраннаго вліянія».

Морозов прочёл это и посидел молча.

Октябрь четырнадцатого. Русский каучук. Освобождение от иностранного влияния.

Фирма, созданная через два месяца после начала войны специально под то, что скоро сделается главным доводом в казённых торгах.

— Николай Аполлонович, — сказал он вечером Ярцеву. — Я, кажется, понял, что за дело у меня в руках.

— Говорите.

— У меня не убийство, — сказал Морозов. — У меня подряды.

Ярцев отложил бумаги.

— Излагайте.

И Морозов изложил.

Что в Москве с осени четырнадцатого года учреждено — он проверил по спискам за два дня — не менее девятнадцати новых торговых товариществ с русскими названиями.

Что все девятнадцать берут казённые подряды.

Что главным их доводом на торгах служит не цена, а происхождение: русская фирма против фирмы с немецкой фамилией.

Что при равных ценах интендантство отдаёт русской, и это записано в циркулярах.

— Стало быть, — сказал Ярцев, — им довольно, чтобы конкурент был немцем.

— Им довольно, — сказал Морозов, — чтобы конкурента объявили немцем. А это, Николай Аполлонович, в нынешней Москве стоит недорого.

Он положил на стол записку.

— Двадцать пятого мая некто опустил в ящик на Мясницкой письмо с угрозой, адресованное человеку по фамилии Функ. Двадцать шестого начался погром. Двадцать седьмого контору разгромили, Функа убили в подвале, а из конторы унесли одну-единственную вещь: книгу, в которой записано, во что обходится их поставка.

— И кому это нужно?

— Тому, кто намерен перебить у них подряд, — сказал Морозов. — Ему нужно знать две вещи: их себестоимость и то, что второго компаньона больше нет.

Ярцев слушал и не перебивал.

Морозов, излагая, отметил про себя, что делает это иначе, чем делал бы год назад: он выкладывал сперва проверенное, после спорное, а предположения называл предположениями. Этому его выучил Пересветов — верней, выучили две неудачи, когда начальник, услышав сперва догадку, после уже не верил доказательствам.

— Николай Аполлонович, — сказал он под конец, — я обязан вам сказать, чего у меня нет.

— Скажите.

— У меня нет ни одного доказательства, что кто-нибудь из этих девятнадцати товариществ причастен к погрому. Ни одного. Я даже не утверждаю, что они писали доносы, хотя полагаю, что писали.

— А что вы утверждаете?

— Что порядок торгов создал выгоду, — сказал Морозов. — Государство объявило, что при равных условиях предпочтение отдаётся русской фирме. Это, само по себе, может быть, и разумно. Но из этого следует, что всякому подрядчику стало выгодно, чтобы конкурента сочли немцем. А как этого добиться в нынешней Москве — объяснять никому не надо.

— Александр Петрович, — сказал Ярцев наконец. — Вы понимаете, что вы говорите?

— Понимаю.

— Вы говорите, что кто-то знал о погроме заранее.

— Или устроил его, — сказал Морозов. — И вот это, Николай Аполлонович, я вам говорю прямо, чтобы вы после не сказали, что я вас не предупредил. Я в это не верю.

— Отчего?

— Оттого, что погром такого размера устроить нельзя, — сказал Морозов. — Четыреста семьдесят пять заведений за три дня — это не устраивают. Это накапливается год и прорывается само.

Он положил ладонь на записку.

— А вот воспользоваться — можно. Тот, кто написал это письмо двадцать пятого, не поджигал Москву. Он просто знал, что она загорится, потому что это знали все. И приготовился.

Учредителей «Русского каучука» было трое, и Морозов взялся за них по очереди.

Прежде того он вернулся к списку из чайной — к тем ста девяти, что за три дня подходили к почтовому ящику на углу Милютинского.

Он читал его вечером, уже без надежды, и на семьдесят четвёртой строке остановился.

«25 мая, около 5 час. пополудни: господинъ въ сѣромъ пиджакѣ, лѣтъ сорока, безъ шляпы, пришёлъ со стороны Милютинскаго, опустилъ одно письмо, ушёлъ обратно».

Наблюдение велось не двадцать пятого — агент сидел в чайной в конце июня.

А эта строка была не из наблюдения.

Её записал сам хозяин чайной, которого Морозов, ставя агента, попросил заодно припомнить, не видал ли он чего-нибудь в дни перед погромом, — и старик, подумав два дня, продиктовал ему это по памяти.

Показание было ничтожное. Ни примет, ни лица, ни имени.

Но оно ложилось в дело третьим слоем к тому, что Морозов уже знал: человек, опустивший письмо, пришёл со стороны Милютинского переулка и туда же ушёл.

А в Милютинском переулке, в доме одиннадцать, находилась московская контора товарищества на паях «Русский каучук».

Первый — купец второй гильдии шестидесяти двух лет, торговавший резиной с девяностых и вложивший большую часть капитала: ни при чём, проверен за три дня.

Второй — присяжный поверенный, оформлявший устав и получивший пай за услуги: тоже ни при чём.

Третьим значился Вершинин Пётр Кузьмич, сорока одного года, мещанин, с двумя классами городского училища.

Пай — двадцать тысяч.

И вот здесь Морозов остановился.

Двадцать тысяч у мещанина с двумя классами — это была та самая цифра, о которую он спотыкался за два года трижды: приказчик с четырнадцатью рублями за перчатки, фельдшер с квартирой в сорок рублей при жалованье в сорок пять, работник извозчичьего двора с двумястами восьмьюдесятью в тюфяке.

Он взялся за Вершинина.

Установил за неделю следующее.

До войны служил у Бортникова — того самого конкурента, проверенного и отпавшего, — старшим приказчиком, десять лет, жалованье восемьдесят рублей.

В сентябре четырнадцатого рассчитался.

В октябре четырнадцатого внёс в новое товарищество двадцать тысяч.

— Откуда деньги? — спросил Ярцев.

— Продал дом жены в Богородске, — сказал Морозов. — Шесть тысяч. Занял у купца, первого учредителя, четырнадцать под вексель.

— То есть он в деле не хозяин, а исполнитель.

— Он в деле голова, — сказал Морозов. — Купец дал деньги и имя. Поверенный дал устав. А придумал это Вершинин.

— Отчего вы так решили?

— Оттого, что купцу шестьдесят два года и он торгует резиной двадцать лет, — сказал Морозов. — Такие люди не выдумывают в октябре четырнадцатого товарищество с названием «Русский каучук». Такое выдумывает человек помоложе, злее и без состояния.

Проверять Вершинина Морозов начал с почерка — и с почерка же всё и вышло.

Он взял через полковника Ярцева образцы: прошения в интендантство, подписанные Вершининым, и его же деловые письма.

Почерк был быстрый, мелкий, наклонный.

С печатными буквами записки он не имел ничего общего, и всякий эксперт сказал бы, что писали разные люди.

Но Морозов искал не почерк.

Он искал ошибки.

Он просидел над семнадцатью письмами Вершинина три вечера и выписал всё, что тот писал неправильно.

Ошибок было немного, и почти все — в ятях: человек с двумя классами городского училища писал ять там, где следовало, в трёх случаях из четырёх, а в четвёртом ошибался.

И была одна особенность, повторявшаяся в семнадцати письмах восемь раз.

Вершинин писал слово «часъ» через «щ» — «щасъ» — всякий раз, когда торопился.

Морозов положил рядом записку.

«Жиды и нѣмцы, вашъ часъ пришёлъ».

«Часъ» был написан правильно.

Он посидел над этим полчаса и понял, что это ничего не доказывает: человек, выводивший печатные буквы медленно и старательно, как раз и не ошибётся там, где ошибается на бегу.

И тогда он зашёл с другой стороны.