— Егор Фомич, — сказал Морозов ему на прощание. — В Петербурге у вас жена и двое детей.

— Знаю, — сказал Лунёв.

— Вы к ним поедете?

Он помолчал.

— Поеду, — сказал он. — Я, Александр Петрович, к ним первым делом поеду, а после уж по адресам. Только я не знаю, что скажу.

— Скажите правду.

— Правду, — повторил Лунёв. — Что я год назад ушёл от них за тем, чтобы мне объяснили, отчего я вижу то, чего не видят другие. И что мне объяснили.

— И объяснили?

Лунёв посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Мне сказали, что я не один. Это, Александр Петрович, не объяснение. Это утешение.

Сани стояли у ворот.

Свищов сидел на облучке и ждал; сорок вёрст до Тюмени, оттуда шесть суток до Москвы.

Иван Иванович вышел проводить, несмотря на то что доктор запретил ему выходить.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я вам благодарен, и я это говорю в первый раз за очень долгое время.

— За что?

— За то, что вы приехали и нашли вора, — сказал он. — И за то, что после этого не отдали его мне.

Он помолчал.

— И ещё за одно, о чём вы, я думаю, не подумали. За то, что вы со мной разговаривали как с равным. Мне восемьдесят лет, и последний человек, который так со мной разговаривал, умер в девятьсот шестом.

Морозов сел в сани.

— Иван Иванович. Один вопрос напоследок.

— Задавайте.

— Вы сказали в июне, что ждали, покуда я себя покажу, потому что хотели знать, как я поведу себя, когда начнётся война.

— Сказал.

— И как?

Иван Иванович усмехнулся.

— Вы ни разу не написали мне за девять месяцев, — сказал он. — Хотя знали, что будет, и знали, что я поверю. Вы могли получить от меня всё что угодно за одно только это знание — деньги, бумаги, новое имя. И вы не написали.

— Оттого, что не хотел давать вам это в руки.

— Разумеется, — сказал Иван Иванович. — И это, Александр Петрович, единственная причина, по которой я вам показал место.

Сани тронулись.

Морозов ехал сорок вёрст по мартовскому насту, смотрел на белую степь, на берёзовые колки и на бугры, стоявшие поодиночке и группами, и думал о том, что за три недели в этой усадьбе узнал больше, чем за два года в двух столицах.

Он подвёл итог — по привычке, в уме, как подводил всякое дело.

Что узнал.

Что вместе они темны, и мерой служит расстояние. Что видящих в империи, по счёту Ивана Ивановича, шестеро на девять миллионов душ — если верить его выборке, а верить ей нельзя, потому что он искал только там, где искал. Что у всех шестерых это с детства и что все шестеро замолчали в семь лет.

Что не узнал.

Отчего они светятся. Отчего убивают порознь и молчат вместе. Отчего в теле убитого сыщика два года назад очнулся человек из другого века и отчего таких, кроме него, нашлось за полвека трое.

Что сделал.

Нашёл вора, не отдал его хозяину и вынудил человека, полвека решавшего за всех, впервые спросить у четверых, чего хотят они.

Он знал теперь, где лежат тридцать два предмета — тридцать шесть минус четыре, отданные Лунёву.

Он знал, что вместе они темны.

Он знал имена сорока восьми семей, у которых они были.

Он не знал по-прежнему главного: отчего это вообще происходит и почему в теле убитого сыщика два года назад очнулся именно он.

И, если верить человеку, прожившему восемьдесят лет, этого не знал никто.

В Москву он вернулся третьего апреля, и в отделении его встретил Бекетов с лицом, по которому Морозов понял всё раньше, чем тот открыл рот.

— Александр Петрович, — сказал Аполлинарий Львович. — Двадцать девятого марта из департамента пришла бумага. О вас.

Бумага лежала у Пересветова.

Морозов прочёл её стоя, не снимая пальто, и прочёл дважды.

Департамент полиции уведомлял московское сыскное отделение, что чиновник для поручений Морозов А. П., ввиду его опытности по розыскной части, прикомандировывается к следственной части при штабе Московского военного округа для участия в производстве дознаний по делам о шпионстве и способствовании неприятелю.

Срок прикомандирования — до особого распоряжения.

С сохранением должности и содержания по сыскному отделению.

— Ну-с, — сказал Пересветов. — Поздравлять или соболезновать?

Морозов положил бумагу.

— Аркадий Ильич, кто это устроил?

— Не я, — сказал начальник отделения. — Это первое, что я выяснил, и выяснил в тот же день. Запрос шёл не через градоначальство и не через нас. Он шёл из Петрограда прямо в штаб округа, а нас уведомили.

— Кем подписан?

— За директора департамента, — сказал Пересветов. — То есть никем.

Он снял очки.

— Александр Петрович. Я двадцать девять лет служу и в таких вещах разбираюсь. Вас не наградили и не наказали. Вас переставили.

— Куда?

— Туда, где вы будете на виду, — сказал он. — Следственная часть при штабе округа — это, милостивый государь, не сыск. Это место, где всякая ваша бумага ложится под шесть пар глаз, из которых две — жандармские, а две — военные.

Он помолчал.

— И вот вам моё чтение, а вы уж думайте сами. У вас в департаменте лежит дело о проверке вашей личности, отложенное впредь до особого распоряжения. Проверку эту продолжать в военное время неудобно: людей нет, дела важнее. А вот приставить человека к работе, где он всякий день у всех на глазах, и посмотреть, — это удобно и ничего не стоит.

Морозов молчал.

Он думал ровно то же самое и всю дорогу от вокзала думал именно об этом.

— Я обязан явиться?

— Обязаны, — сказал Пересветов. — Завтра, к десяти. И, Александр Петрович... — Он придвинул к себе бумаги и заговорил другим тоном, деловым. — Я вам скажу, как я это устроил со своей стороны, чтобы вы знали.

— Слушаю.

— Стол ваш я за вами оставил. Бекетов ведёт бумаги, Гвоздёв ходит. Дела вам буду отдавать по-прежнему, и вы будете вести их вечерами и по воскресеньям, как сумеете. — Он поднял глаза. — И это не оттого, что я вас не отпускаю. Это оттого, что человеку, которого куда-нибудь переставили, нужно, чтобы у него оставалось место, куда вернуться.

Вечером того же дня Морозов зашёл к Бекетову и рассказал.

Аполлинарий Львович выслушал и сделал то, что делал всегда: посмотрел на дело со стороны бумаги.

— Александр Петрович, я вам скажу одну вещь, и вы её обдумайте. Прикомандирование — вещь обратимая. Вас откомандировали к военным, вас могут откомандировать и обратно.

— И что?

— А то, что покуда вы там, вы состоите в двух ведомствах сразу, — сказал Бекетов. — И это, при всей неприятности, даёт вам одно преимущество, какого нет ни у кого в этом городе.

— Какое?

— Вы можете писать бумаги по одному ведомству о том, что узнали по другому, — сказал он. — Военные не читают наших дел, а мы не читаем военных. Между этими двумя ведомствами, Александр Петрович, лежит щель, и вы в ней сейчас стоите.

Морозов посмотрел на него.

За полтора года службы вместе Аполлинарий Львович из человека, писавшего на него рапорты, превратился в единственного, кто умел объяснить ему устройство этой империи изнутри.

Следственная часть помещалась на Пречистенке, в реквизированном особняке.

Морозов явился двадцать четвёртого апреля к десяти и просидел в приёмной сорок минут, разглядывая людей.

Публика была смешанная: два жандармских офицера, штабной подполковник, трое штатских чиновников и молодой прапорщик, ходивший из угла в угол.

Принял его полковник Ярцев, Николай Аполлонович, — начальник следственной части: лет пятидесяти, сухой, с седыми висками, с той особой военной вежливостью, которая не предполагает возражений.

— Морозов, — сказал он, прочитав бумагу. — Из московского сыскного. Семь дел, семь обвинительных актов, ни одного возврата от прокурорского надзора.