Он поправил пенсне.

— Я это видел при трёх властях. Оно везде одинаково.

Морозов записал и это — и записал без возражения, потому что возразить было нечем.

— Кто ещё знал?

— Полагаю, трое, — сказал Синицын. — Я, он и заведующий четвёртым распределителем.

— Фамилия?

— Долматов. Кузьма Егорович.

Морозов проверил показания Синицына прежде, чем идти дальше, и проверил их тремя способами.

Первым — по столовым.

Он поехал в детский дом и в больницу и запросил, сколько они получали продовольствия с февраля по апрель и по какому основанию.

Ответ вышел тот, что нужно: получали, основания в бумагах не значилось, а заведующие оба сказали одинаково — «отпускали из отдела, мы не спрашивали».

Вторым — по почерку.

Он взял три списка домовых комитетов в подлинниках и сличил с реестром: в комитетских списках приписанных не было, в реестре были, и вписаны они были рукой Синицына, но не его почерком по строю — то есть он переписывал чужое.

И третьим — по самому Стеклову.

Морозов поднял всё, что нашлось о покойном: послужной список, бумаги отдела, отзывы.

Стеклов Афанасий Родионович, сорока двух лет, до семнадцатого года — конторщик на мельнице. В совете с восемнадцатого. Заведующим отделом с января двадцатого.

За февраль — апрель он девять раз писал в губернию о том, что нормы, отпускаемые городу, не покрывают потребности, и трижды просил особого отпуска на столовые.

Ему трижды отказали.

Морозов прочёл эти бумаги и записал в тетради:

«Человѣкъ трижды просилъ по закону и трижды получилъ отказъ, а послѣ взялъ самъ и написалъ въ реестрѣ двѣсти несуществующихъ едоковъ.

Первые три мѣсяца сіе была кража ради столовыхъ. Послѣ сдѣлалась кража ради себя.

Записываю сіе не въ оправданіе ему, а затѣмъ, что сіе есть обыкновенный порядокъ, по которому честный человѣкъ дѣлается воромъ: сперва ради дѣла, послѣ по привычкѣ».

Долматова взяли на другой день — взяли уже Морозов и его люди, по своему делу о недостачах, и взяли законно, с постановлением.

Он сопротивлялся: не физически, а бумажно — требовал, ссылался, грозил жалобой.

Морозов допрашивал его четыре дня.

Долматов Кузьма Егорович, сорока одного года, до семнадцатого года служил приказчиком в мучном лабазе, с восемнадцатого — при распределителе, с девятнадцатого — заведующим.

Обыск у него дал немного: сорок восемь тысяч рублей, которые в двадцатом году стоили немного, два пуда муки и швейную машину, купленную в июле.

Машину Морозов отметил.

В двадцатом году в этом городе никто не покупал швейных машин за деньги: их меняли на хлеб.

Он установил, у кого куплена, и установил за день: у вдовы служащего, отдавшей её за три пуда муки.

Три пуда.

Он сознался на четвёртый день и сознался тем способом, каким сознаются такие люди: не в главном, а по частям.

Морозов вёл это по правилу, выработанному к восемнадцатому году и записанному у него отдельно.

«О сознаніи по частямъ.

Таковой человѣкъ признаётъ ровно столько, сколько вы ему предъявили, и ни на волосъ болѣе.

Изъ сего слѣдуетъ: не предъявлять всего разомъ.

Предъявляй по одному и всякій разъ жди, что онъ прибавитъ самъ, — ибо всякій разъ, признавъ доказанное, онъ полагаетъ, будто прочее вы тоже знаете, и выдаётъ прочее, чтобы не вышло хуже».

Сперва признал, что знал о приписанных.

Потом — что излишек с мая делили.

Потом — что делили натурой: мукой, которую вывозили с распределителя по ночам на двух подводах.

И, наконец, — сколько.

За май, июнь и июль — около девятисот пудов.

— Кому шло?

— На рынок, — сказал Долматов. — В Закаменскую и в деревни, в обмен.

— Сколько получали?

— Я — четверть, — сказал он. — Стеклов — половину. Синицын ничего.

— А остальная четверть?

Долматов помолчал.

— Четвёртому, — сказал он.

И вот тут Морозов задал главный вопрос, ради которого вёл дело три недели.

— Кто четвёртый?

— Не знаю имени, — сказал Долматов. — Он с транспортом.

— Как это — с транспортом?

— Он даёт подводы и берёт четверть, — сказал заведующий. — Без него нельзя: муку надо вывезти, а всякий выезд с распределителя — по накладной. Он накладные и делает.

— Вы его видели?

— Дважды. В темноте.

— А как с ним сносились?

— Через Стеклова, — сказал Долматов. — Всё через Стеклова.

Долматова он допрашивал по своему порядку: начал с того, где тот считал себя обиженным.

— Кузьма Егорович. Вы четвёртый год при распределителе. Сколько получаете?

— По третьей категории, — сказал Долматов. — Как все.

— То есть столько же, сколько те, кому вы выдаёте.

— Столько же.

— И сколько через ваши руки проходит в месяц?

Долматов помолчал.

— Тысячи две пудов.

— Две тысячи пудов через руки и полфунта в день себе, — сказал Морозов. — Кузьма Егорович, я вас не оправдываю и оправдывать не стану. Я хочу понять, с чего началось.

И тот рассказал, с чего.

Началось с того, что в марте он взял домой три фунта — не украл, а взял из пересортицы, которую всё равно списывали.

В апреле взял полпуда.

А в мае к нему пришёл Стеклов и сказал, что есть возможность.

— И вы согласились сразу?

— Я думал неделю, — сказал Долматов. — А после сообразил, что я и так уже беру, и что разница только в числе.

Морозов записал эту фразу и подчеркнул её.

За восемь лет он слышал её в разных словах девять раз и всякий раз от человека, начавшего с малого.

Морозов закрыл книжку и посидел молча.

Из показаний выходило следующее.

Стеклов, заведующий продотделом, с февраля приписывал несуществующих едоков — сперва чтобы кормить столовые, а с мая чтобы воровать.

С ним делили двое: заведующий распределителем и человек с транспортом, имени которого не знал никто, кроме самого Стеклова.

И двенадцатого августа Стеклова убили.

Убили в его квартире, ночью, двумя выстрелами, посадив за стол и налив стакан.

Прежде последнего вопроса Морозов проверил и то, что относилось к нему самому.

Стеклов девятого августа сказал, что из уголовного розыска ходили и взвешивали.

Это означало, что июньская проверка Морозова была замечена — и замечена через два месяца.

Он поднял свои записи и установил, когда и кто ходил: четверо, в разные дни, в июне.

И спросил у Долматова:

— Кузьма Егорович, а как узнали, что взвешивают?

— Так наша же весовщица и сказала, — ответил тот. — Ей одна баба в очереди говорит: а вы мне отвесьте точно, я после проверять пойду.

Морозов записал это и подчеркнул.

Четверо его людей ходили порознь и по одному. А выдала их женщина, которая просто была довольна тем, что кто-то наконец проверяет.

— Кузьма Егорович, — сказал Морозов. — Ещё один вопрос. Стеклов вам в начале августа ничего не говорил?

Долматов подумал.

— Говорил, — сказал он. — Он девятого мне сказал, что надо кончать.

— Что кончать?

— Всё, — сказал заведующий. — Он сказал: Кузьма, надо сворачивать, а то худо будет.

— Отчего худо?

— Он сказал: из уголовного розыска ходили, взвешивали.

Морозов очень медленно поднял голову.

В июне он посылал своих людей получать паёк по карточкам и взвешивал полученное.

Он делал это тихо, и отчёт об этом лежал в записке, поданной в июле и положенной под сукно.

Но в распределителе заметили.

— И что он сказал ещё?

— Он сказал, что надо отдать долю и разойтись, — сказал Долматов. — А тот, четвёртый, не захотел.

— Откуда вы знаете?

— Стеклов мне одиннадцатого говорил, — сказал он. — Он злой был. Сказал: он не понимает, что ежели нас возьмут, то возьмут по-нынешнему, без разговоров.

Двенадцатого августа Стеклова убили.

Морозов записал последнюю строку допроса и посмотрел на неё.

Человек, испугавшийся, что взвешивают муку, решил свернуть дело.

А тот, с кем он делил, решил иначе.