«А ещё изъ сего слѣдуетъ, что у людей вновь появится, что копить.

Одиннадцать лѣтъ въ этой странѣ копить было нечего: керенка, совзнакъ, боны — всё сіе таяло въ рукахъ.

Нынче будутъ копить опять.

И, стало быть, вновь появятся: кража со взломомъ у частныхъ лицъ, грабежъ на дорогѣ съ выручкою и убійство изъ-за денегъ.

Сіи три я не велъ съ 1919 года».

Он ошибся только в сроке: все три вернулись не через год, а через полгода.

Первую фальшивую червонную бумажку в Ново-Николаевске нашли в марте двадцать третьего.

Её принесли в отделение из государственного банка — принёс кассир, у которого она вызвала сомнение и который, к чести своей, не положил её обратно в кассу, а отложил.

Морозов рассматривал её вечер.

Это был червонец, то есть бумажка достоинством в один червонец, ходившая тогда за десять рублей золотом и стоившая на базаре — по тогдашним ценам — около пяти пудов муки.

Подделка была хорошая.

Не превосходная: бумага была толще настоящей и не имела водяного знака, а краска на обороте лежала ровнее, чем нужно.

Но рисунок был передан точно, и передан не от руки.

Морозов взял лупу и просидел над ней три часа.

И на третьем часу записал первое:

«Печатано съ клише, а не рисовано.

Клише рѣзано хорошо: линіи ровныя, шрифтъ вѣрный, гербъ безъ ошибокъ.

Такое клише не вырѣжетъ ни слесарь, ни граверъ по мѣди, работающій вывѣски.

Сіе работа гравёра, знающаго типографское дѣло».

Прежде Лунёва он сделал ещё одно — то, чему выучился в двенадцатом году и что за одиннадцать лет не переменил.

Он достал настоящий червонец и положил рядом.

Настоящий он взял в банке, под расписку, и держал у себя три недели.

Работа эта называлась у него сличением и делалась так: не смотреть на обе бумажки разом, а брать по одному признаку и сличать только его.

Он выписал девятнадцать признаков.

Размер — сошёлся до полулинии.

Цвет — темнее на волос.

Шрифт — сошёлся.

Герб — сошёлся.

Гильошир, то есть сетка из тонких переплетённых линий, — не сошёлся: в настоящем линии шли без разрывов, в поддельном в двух местах прерывались.

Бумага — толще.

Водяной знак — отсутствует.

И девятнадцатый, который он отметил последним и отдельно: на обороте, в нижнем углу, у поддельного была едва заметная царапина по краске, повторявшаяся, как он установил после на прочих, во всех двадцати девяти экземплярах.

«Сіе есть дефектъ клише, — записал он. — Стало быть, всѣ бумажки съ одного клише, и клише сіе имѣетъ мѣту, по которой я его узна́ю, ежели увижу».

На другой день он поехал к единственному человеку в городе, который мог сказать об этом больше.

Лунёв Егор Фомич, пятидесяти трёх лет, с двадцать первого года служил наборщиком в кооперативной типографии на Красном проспекте.

Он жил всё там же, на Владимировской, в комнате, которую занимал с девятнадцатого года, и за четыре года в этом городе сделался тем, кем был всю жизнь: тихим человеком при своём деле.

Морозов приехал к нему в типографию и положил бумажку на наборный стол.

Лунёв посмотрел на неё сперва так, как смотрят на деньги, а после — так, как смотрят на работу.

Он взял лупу и просидел над ней двадцать минут.

— Ну? — сказал Морозов.

— Клише, — сказал Лунёв. — Металлическое, травлёное. Резал человек, который знает дело.

— Насколько знает?

— Хорошо знает, — сказал наборщик. — Александр Петрович, тут шрифт правильный. Понимаете? Всякий, кто рисует деньги от руки, шрифт выводит на глаз, и он у него пляшет. А тут шрифт набран.

— То есть?

— То есть у него был настоящий шрифт, — сказал Лунёв. — Типографский.

Морозов записал и почувствовал, что дело сложилось наполовину.

— Егор Фомич. Сколько в городе мест, где есть такой шрифт?

Лунёв подумал.

— Типографий четыре, — сказал он. — Городская, наша кооперативная, железнодорожная и при губисполкоме.

— И всё?

— И ещё, — сказал Лунёв, — по рукам его сколько угодно.

— Как это?

— А так. С восемнадцатого года типографии закрывали, открывали, сливали. При всяком закрытии шрифт списывали, и половина его расходилась. У меня у самого дома полтора пуда лежит.

Морозов поднял голову.

— У вас?

— У меня, — сказал Лунёв спокойно. — Я в девятнадцатом, когда петроградскую закрывали, взял кассу с собой. Вы её видели: я на ней Устинью грамоте учил.

Он посмотрел на Морозова.

— Александр Петрович, вы это запишите.

— Зачем?

— Затем, что через месяц вы будете искать человека со шрифтом, — сказал Лунёв. — А я и есть человек со шрифтом.

Морозов записал.

Он записал это в тот же вечер, у себя, и записал дословно — и после, в мае, был этим спасён.

Город к двадцать третьему году переменился так, что Морозов, ходивший по нему одиннадцатый год, отмечал это всякую неделю.

На Николаевском — теперь Красном — проспекте открылись магазины с вывесками.

На Ярмарочной площади торговали мясом, чего не было с восемнадцатого года.

Появились извозчики, парикмахерские, две фотографии и кинематограф.

Появились и нэпманы — слово это Морозов услышал впервые весной двадцать третьего и записал в тетрадь как новое.

И вместе с ними появилось то, чего он ждал: старые преступления.

За двадцать второй год отдел принял восемьсот четыре дела.

Из них: краж — четыреста двенадцать; грабежей — шестьдесят один; убийств — двадцать девять; мошенничеств — сто семнадцать.

Последняя цифра была новой.

Мошенничество в девятнадцатом и двадцатом годах почти не встречалось: мошенник живёт там, где есть торговля, договор и доверие.

К двадцать второму году всё три появились разом.

Чистка началась в апреле.

Она называлась проверкой личного состава и проводилась во всех советских учреждениях города по общему распоряжению.

Порядок был такой.

Всякий служащий заполнял анкету: происхождение, образование, где служил до семнадцатого года, где с семнадцатого по двадцатый, состоял ли в партиях, был ли под судом, кто родственники.

После анкету проверяла комиссия.

Комиссия состояла из трёх человек: от губернского комитета, от рабочих и от самого учреждения.

Морозов заполнил анкету двенадцатого апреля и заполнил её так, как заполнял всякую бумагу десять лет: полностью и без утайки.

Он написал: происхождение — из обер-офицерских детей.

Образование — уездное училище.

До семнадцатого года — на государственной службе по сыскной части в Петербурге и в Москве, в чинах.

С марта семнадцатого — в милиции по назначению городского комитета.

С декабря семнадцатого по май восемнадцатого — при советской власти.

С мая восемнадцатого по декабрь девятнадцатого — при власти Временного Сибирского правительства и адмирала Колчака, заведующим розыскным отделением.

С декабря девятнадцатого — в советской милиции.

Он перечитал написанное и понял, что по этой анкете его вычистят непременно.

Он и вправду был тем, кого в двадцать третьем году вычищали в первую очередь: бывший чиновник царской полиции, служивший при белых, происхождением не рабочий и не крестьянин, беспартийный, пятидесяти трёх лет.

Он подал анкету и стал работать дальше, потому что ничего иного делать не умел.

Впрочем, одно он сделал, и сделал в тот же вечер.

Он привёл в порядок дела.

Не для комиссии: по каждому незаконченному производству он написал справку на одном листе — где стоит, что установлено, что осталось сделать.

Таких листов вышло сорок один.

Он делал это уже трижды за одиннадцать лет: в мае восемнадцатого, в декабре девятнадцатого и теперь.

И записал:

«Въ третій разъ пишу сорокъ одну справку на случай, что меня не станетъ.

Первые два раза причиною была власть, а нынѣ анкета.

Разница та, что въ восемнадцатомъ и девятнадцатомъ я полагалъ, что меня могутъ разстрѣлять, а нынче полагаю, что меня могутъ уволить.