Я кивала, извинялась, исправлялась. Собирала разбросанные графом бумаги, покорно переделывала отчеты, каждый вечер полировала меч и кинжалы до зеркального блеска, даже если они не покидали ножен в течение дня.
Неделю.
Потом, не выдержав, спросила, в чем виновата, ведь раньше все было в порядке! Сиятельство обругал меня и послал Лесом. Ну я и ушла… в госпиталь. Там и сидела полночи, меняя повязки раненым и помогая кипятить скальпели и ложки, пока Йарра не явился.
— Всем выйти, — прошипел граф. — …Ты какого лешего ночью по лагерю шляешься, Лира?! — Йарра схватил меня за локти, встряхнул. — Приключения на задницу ищешь?! Так я тебя ими обеспечу!.. — выволок меня из лекарского фургона, закинул на Стригу, отвез к шатру, толкнул внутрь так, что я едва удержалась на ногах. Помню, мы стояли друг против друга, и я отчетливо понимала, что, если он меня сейчас ударит, я ударю в ответ. Скорее всего, фламбергом — он совсем рядом, стоит лишь протянуть руку.
И тогда Йарра меня убьет.
И пусть!
Той ночью я впервые открыто смотрела ему в глаза — зло, отчаянно, готовая в глотку вцепиться, если тронет, и жидкое серебро в его взгляде не пугало, наоборот, заставляло скалиться в ответ.
Горел, пульсировал алым сланцевый столб караванной тропы, кружились песчаные вихри, гомонили, рыдали, предупреждая о самуме, пустынные духи…
Йарра отступил.
На лице — не то улыбка, не то гримаса.
— Вы меня ненавидите, да? — тихо спросила я. Пусть скажет — и тогда я точно буду знать, что нельзя привязываться ни к кому, кроме Тимара.
— С чего ты взяла?
— Из-за флера. Я ведь не леди Алиссандра, даже не Галия! Просто… я.
Крестьянка чумазая, только что с сеновала, лентяйка… Бастард, смесок, кухонная девка без роду и племени — мы ведь оба знаем, что я не имею ни малейшего права на татуировку Орейо.
— Не подходите к ней, насекомых наберетесь!
— Ой, это что, навоз на сапогах?
— Чучело…
— Я не собиралась вас связывать! Я просто хотела выжить! — крикнула я в спину графу.
— Я тебя не ненавижу, — бросил он через плечо и исчез в ночном тумане.
— Все в порядке, госпожа? — спросил Сэли сквозь полог шатра.
— Да. — Я поднялась с пола, вытерла мокрые щеки ладонью — хорошо хоть, он не видел, что я плачу. — Попроси Кайна согреть воды, я хочу умыться.
…а девчонка была хороша. Невероятно, просто бесподобно хороша! Гордая, злая. Когда-то у него самого не было ничего, кроме злости и гордости. Сильная. Умеет держать лицо и удар — и задирает узкий подбородок еще выше, прищуривает глаза. Они у нее синие. Не меотские сапфиры, нет — дикие воды у атоллов Рассветного.
«Вы ненавидите меня, да?»
Ненавидел. До дрожи ненавидел. До желания удушить, когда понял, что страсть не проходит, что дальше — хуже, что после первой ночи, и без того желанная — до одури, до безумных фантазий, как если бы он был мальчишкой, Лира превратилась в навязчивую идею, мешающую работать и жить. Брыгова девка, сделавшая его насильником, маленькая дрянь, из-за которой по альковам все лето гулял анекдот: «Хочешь подружиться с Советником? Подари ему синеглазую лизарийку».
«Вы ненавидите меня?»
Ненавидел. Убить был готов — за преследующий его горький запах вербены, за приступы лихорадочного жара, за боль неудовлетворенности, за то, что он часами просиживал над бумагами, не различая ни цифр, ни слов. Дрянь, гадина, стерва, змея подколодная, шильда проклятая, отравившая собой его кровь!..
…а потом наваждение уходило, оставляя капли пота на висках, дрожащие руки и отвращение к себе при воспоминании о рыдающей, бьющейся под ним девушке и ее теле, украшенном пятнами от его губ. Для полного сходства со Стефаном оставалось только начать ее избивать и запугивать.
Тошно было. От самого себя тошно — и это тоже не добавляло к ней любви.
Но справился же!
Перетерпел, притерпелся, заново, как пять лет назад, обуздал похоть, удержался на грани, встретив Лиру по возвращении из столицы. Даже смог вернуть доверие девчонки, на которую потратил столько денег и сил. Научившись противостоять одержимости, он снова стал нормальным — почти нормальным: флер еще прорывался беспричинной ревностью, горячечными снами, резким ароматом вербены и острым желанием близости; Раду заглушал его зов войной — слава Темным за мятежи и пиратов! — работой до изнеможения, до ряби в глазах от бесконечных отчетов и планов, и Лирой. Дважды в неделю — как пилюли от островной лихорадки.
И все было хорошо — до последнего времени. До той проклятой ночи, когда на спящий лагерь напали лизарийские маги, до того самого момента, как наемник-рау ударил Лиру, а она, стиснув зубы, заставила себя встать и ударила в ответ. Именно тогда впервые накатило ЭТО — изумление, недоверчивое восхищение, неуместное желание защитить — не прикрыть, чтоб не убили раньше времени, нет! — именно защитить, вывести ее из сражения, спрятать там, где никто не тронет. Оно же заставило его метнуть нож в волкодлака, хоть зверь и был обречен, — Раду сам научил девушку резкому, короткому удару снизу. Из-за него он едва не забыл об уроке, едва не прикончил мага, посмевшего замахнуться на глупую девчонку, вытирающую о траву испачканные ладони.
И после боя оно не прошло, осталось занозой где-то под сердцем. Острой, колючей, тревожащей, заставляющей снова и снова искать ее глазами — он успокаивался только тогда, когда девушка была рядом. Неделями наступал себе горло, отправляя Лиру с патрулями, а потом рычал на подчиненных, дожидаясь возвращения отряда, и каждую ночь проверял ее оружие и кольчугу. И часами лежал, задыхаясь, захлебываясь флером, но не прикасаясь к ней, потому что знал — прижимаясь, Лира ищет защиты, а не ласки, покоя хотя бы на время сна.
…у нее волосы пушистые и длинные ресницы, слипшиеся от слез, — она часто всхлипывает во сне. Розовые губы и по-детски нежные щеки. Тонкие запястья и холодные пальцы — и он все чаще ловил себя на мысли, что хочет согреть их дыханием.
Нежность, глупая, ненужная нежность угнездилась рядом с занозой, выросла из нее, как воздушный вьюнок, однажды увивший бизань «Райанского Волка». Тогда он безжалостно выдрал его, велев матросам отполировать мачту, а сейчас… Сейчас не получалось. И это копилось, копилось, копилось, пока наконец не прорвалось — в споткнувшемся сердце при виде ее горя из-за смерти Вороны, в объятиях, когда он утешал ее так, как умел, в ночных разговорах до самого утра.
…она любит вишни из Арааса и истории, написанные дочкой верзейского пирата. Мечтает увидеть Фесс и дернуть за кисточку хвоста Великого Сфинкса, примерить кафтан и найти в барханах бубенец песчаного духа. «Глупо, да?.. Ну не смейтесь, господин!»
Он не смеялся.
Смеяться оставалось разве что над собой, попавшим в собственную ловушку, расставленную для этой маленькой шильды. О, как сатанел он последние дни, пытаясь найти в ней хоть что-нибудь, хоть один недостаток, который позволил бы выползти, вынырнуть, выдохнуть!..
Искал — и не находил.
Лира была идеальной. Гордой, стойкой, упрямой. Злой и умелой в бою, умной и расчетливой. Жесткой. Когда нужно — циничной, жестокой. Сильной — война не сломала ее, лишь закалила, превратила в клинок темной райанской стали, упругий и прочный, прекрасный своими узорами.
«Вы ненавидите меня, да?»
Нет.
Она спит у него на плече пушистым котенком и восторженно слушает сказки о южных городах. Она нежная и сладкая, страстная, восхитительно чувственная и до смешного смущающаяся, вспыхивающая разом и вся, до самых кончиков волос. Она прячется от него за чашкой с чиаром и осторожно, будто ненароком, гладит его шрамы.
Лира пахнет летом, тем летом, когда ему самому было семнадцать и Наставник возил его на Королевские Игры. Рох, Син и Алиса, маленький бумажный домик для гостей, садик с зарослями вербены. Чай с корочками лайма, терпкий акациевый мед. Горячий песок сквозь туфли и сменяющие друг друга противники. Лента паутинного шелка в кулаке — он живой, он трепещет на ветру! — и арена взрывается криком, приветствуя победителя. Солнце сквозь парус — прямо на веки, белый дуб корабля, Алиса, белкой прыгающая по канатам, и отрешенный Син, танцующий с лучами. Волны за бортом — прозрачно-синие, искрящиеся. Как ее глаза.
