Через месяц стало известно, что столичный дворец взят, а солнцеликий король, его ближайшие родственники и приближённые убиты. Грабежи и поджоги продолжались ещё неделю, а потом на сцену выступили истинные бенефицианты бунта — представители побочных королевской династии домов. По странному стечению обстоятельств, обе дочери Хлодвига Тридцатого оказались живы и в эти смутные дни как-то беспрецедентно быстро вышли замуж за своих дальних родственников, объявивших себя правителями двух новых государств: Австразии и Нейстрии, вобравших большую часть бывшей Франкии.
Почему большей? Так некогда дружелюбные соседи тоже решили поживиться за счёт неожиданных (или не очень неожиданных) беспорядков. Не остался в стороне и мой дядя — король Арелата, хотя его прибыток оказался странно скромным, поскольку даже германское Сакское княжество, ужатое прежними франкскими королями чуть не до размеров нескольких латифундий, оттяпало себе неплохую часть Шампани.
Очередная неожиданная новость пришла позже. Британский король Эдберт Третий, с которым так неудачно повоевал Хлодвиг Тридцатый, решил тоже расширить свои владения и под шумок высадил армию на южный берег пролива, почти без боёв продвинувшуюся вглубь континента.
Правитель Австразии — Хильдерик Лысый — в силу объективных причин не смог оказать достойное сопротивление и закончил военный конфликт быстрым, позорным миром, отказавшись от северного побережья, чем спас от захвата значительную часть своей земли. Эдберт Третий был несказанно рад и этому, поскольку собственных сил у него тоже оказалось маловато. Вроде бы всё в этой части континентальной Европы начало немного успокаиваться, но неожиданно для всех на аннексированной прибрежной территории появилось множество наёмных рот, за весьма короткий промежуток времени довольно успешно вытолкавших британских захватчиков обратно за пролив.
Вскоре в монаршие дворы соседних держав явились гонцы, принесшие весть о появлении нового государства — Республике Фризия, — где власть отныне будет принадлежать парламенту. Меня даже не удивило, что большинство мест в этом новом органе власти заняли главы банкирских домов бывшей Франкии.
***
— Во всей это жуткой и кровавой истории, — вздохнула Ханна во время нашего очередного чаепития с Еленой Седьмой, — мне больше всего жалко Бертраду, которую убил её супруг Мадобод, король Нейстрии, дабы жениться на дочери Хлодвига Тридцатого.
— Там много загублено ни в чём неповинных жизней, — в тон ответила маман. — К сожалению, убийство людей, вставших на пути амбиционных планов интриганов, является древней традицией. И не важно, аристократ это или последний бедняк. Женившись же на Бертефледе король Мадобод просто подкрепил своё право на власть. Всё же они — Хлодвиг, Мадобод и Хильдерик — являются потомками Пипина Толстого, который много веков назад передал правление Арелатом, Нейстрией и Австразией своим сыновьям. Поэтому женитьба на дочери прежнего короля даёт вполне легитимное право даже людям с куда менее благородным происхождением.
— Получается, что вы, матушка, и Юлий тоже потомки того Пипина?
— Получается, — благодушно ответила Елена Седьмая. — Более того, Юлий потомок этого знаменитого человека и по отцовской линии, ибо одна из его бабок была франкской принцессой.
— И если бы он женился на той же Бертефледе, то мог бы усилить свою претензию на трон той же Нейстрии?
Я захотел вмешаться в этот странный разговор, но маман опередила:
— Мог бы, — сказала она. — Но одной претензии мало. Нужно власть ещё и взять, а зачем это Юлию? Он и императором России не стремился становиться.
Наступила неловкая пауза, но Елена Седьмая её не заметила:
— Кстати, вы не думали торжественно отметить важную дату?
— Это какую?
— Ну, как же? Шесть месяцев вашей дочери и моей внучки Олимпии? — подняла бровь маман.
— Да какая это важная дата?.. — я легкомысленно отмахнулся и потянулся к булочке. — Кому вообще эти дни рождения интересны?
Лишь когда я поднял взор, то увидел две пары рассерженных женских глаз и сразу осознал свою оплошность. Хотя в Хазарии и не принято отмечать дни рождения детей, но Ханна за время общения с моей маман прониклась некоторыми арелатскими обычаями, согласно которым любой повод, даже незначительный, мог быть запросто превращён в пышное торжество.
— Нет, я не против, — мне пришлось поднять руки в примирительном жесте. — Если считаете, что надо, то пусть… А у меня дел невпроворот, — поднялся я, показывая, как спешу куда-то.
Женщины, уже не обращая внимание на последние слова, сразу начали увлекательную беседу о платьях, распашонках и прочих чепчиках, которые жизненно необходимо пошить к виновнице торжества к столь знаменательной дате. Я лишь грустно выдохнул.
Нет, лукавства в моих словах не было, и это хорошо понимали обе императрицы. Проблемы свалились оттуда, откуда и не ждали. Да, понятно, что смена власти влечёт страдания и беды для людей всех сословий, и что какая-то часть захочет убежать от несчастий как можно дальше. Но чтобы в Россию?! Нет, мы этого не ожидали.
Люди начали прибывать уже после новогоднего праздника. Кто-то успел на кораблях добраться до западного берега Балтики, кто-то даже посуху. Прибыло много дворян, в том числе и офицеров, которые спасались от расправ со стороны недоброжелателей, оказавшихся в фаворе у новой власти. До ужасов Французской революции с её «свободой, равенством и братством» недавно произошедшим событиям было далеко, но чернь вовсю методично старалась.
Прибывали купцы и ремесленники, проживавшие ранее на приграничных территориях Франкии. Если правители Австразии и Нейстрии хорошо понимали важность удержания своих подданных любой ценой, то Аквитания, Арелат и прочие германские княжества, расширившие свои территории, особого интереса к чуждым представителям этих сословий не видели. Да и зачем? Своих хватает в преизбытке! Вот земледельцы — другое дело, раз нужное продовольствие выращивают. Продать же выращенное с успехом смогут и свои барышники.
Третья, самая маленькая часть беженцев состояла из… — вот удивительно! — из бывших студентов и преподавателей. Их насчиталось всего два или три десятка. Оказалось, что во время революции разграблению подверглись не только дворцы знати, но и университеты. Горожане просто ненавидели этих заумных бездельников частенько просиживающих в трактирах, задирающих честных трудяг и пристающих к молодым женщинам. Вот и оторвались на образованных, когда пришло время.
Если со студентами мне почти всё понятно, то к профессуре поначалу были недоуменные вопросы. Чего эти попёрлись сюда, раз хорошие преподаватели нужны везде? И вот тут выяснилось, что я не зря тратил силы, время и деньги на выпуск научного журнала, о котором с жаром рассказывал тёте Эйлиш. Хотя этот журнал за столь непродолжительное время не приобрёл повсеместного авторитета, но в университетах его почитывали. Как и обращали внимание на последнюю страницу, в коей я ненавязчиво рекламировал Россию как страну, которой нужны образованные люди. И это сработало! Хотя и не по тем причинам, на которые я рассчитывал, но всё же…
Так что дел было невпроворот. Надо организовать чиновников, распределяющих прибывшим жильё, работу, и прочее. Приходилось выбивать в государственном бюджете для беженцев хотя бы какую финансовую помощь на первое время, давать команды на строительство мастерских, поскольку многие франки оказались без средств к существованию. Много о чём надо было думать.
Сейчас я мало что имею общего с тем восторженным безусым мальчиком-принцем, чуть ли не в одиночку объезжающего местные поселения в надежде рекрутировать хотя бы с десяток будущих гвардейцев. Да, кадровый голод не уменьшился, но уже имеется достаточно людей, отвечающих за мои начинания. К примеру, вопросы с поступающими беженцами решает специально созданный комитет, а я лишь ставлю задачи и спрашиваю с ответственных за результат. Надеюсь, что когда-то отойду и от этого.
