— Да вот, мессер, депешу передали…

— Депешу? Знать, дело серьёзное.

— Даже не знаю, — пожал плечами барон. — Но отправитель посчитал нужным поскорее известить.

— Так не томите, рассказывайте!

— В королевстве Жемайтия представители правящей династии, их ближайшие родственники и прочие аристократы начали публично отказываться от нашей общей веры.

— Так что в этом странного? В Российской империи лишь один из трёх открыто блюдёт веру в эллинских богов, и ещё один изредка участвует в каких-то обрядах. Я, вон, который год пытаюсь ситуацию вернуть к прежнему богопочитанию, но подвижек мало, и каждый третий говорит о своём полном безразличии к религии.

— Если бы речь шла о простом неверии или, даже, атеизме, то это полбеды. Хотя атеизм и подразумевает отвергание гениев императора, но сейчас за это не казнят, как во времена могущества неделимой Ромейской империи.

— Тем более! Никак не могу понять, что вашего корреспондента так встревожило? Да пусть в Жемайтии хоть вниз головой на руках ходят и молятся колесу!

— Простите, мессер, я не договорил. На самом деле, там всё сложнее — они не просто отказываются от веры предков, но и насаждают новую. Речь идёт о вере в Баала.

— Вот оно что… — протянул я. — С этого и следовало начинать. Ладно, нет времени извиняться, — махнул рукой на открывшего рот барона. — Значит, правду мне говорили, что едомеи всерьёз взялись за Жемайтию. Получается, что они смогли добиться того, что не получилось в Хазарии. Не удивлюсь, если и в Булгарии подобное тоже происходит, только мы об этом ещё не знаем, поскольку нашим разведчикам смена религии у правящей верхушки может и не показаться странным событием.

— Я наведу справки, мессер.

— Наведи, барон, наведи. Теперь давай думать, что эта религиозная ситуёвина может означать. Мне видится лишь расширение и углубление власти банкиров Республики Венетия. Как думаешь, в Жемайтии будут происходить и другие изменения?

— В религиозном смысле? К сожалению, я в едомейском веровании не разбираюсь.

— Я тоже, но думаю, что данная депеша только первая ласточка. Едомеи становятся очень нетерпимы ко всему, что касается чужой религии, если начинают чувствовать покровительство правителей той территории, где эта их вера начинает распространяться. Впрочем, идумеи тоже не сахар, но, надо отдать им должное, они как-то сумели найти золотую середину. По крайней мере, в Республике Генуа эллинскую веру открыто не запрещают.

— Вы считаете, мессер, что в Жемайтии могут начаться религиозные гонения? — изумился барон Верёвкин.

— Не исключаю. И смотри, Николай Исидорович, как всё странно складывается… Ведь туда сейчас отправляются принцы крови Российской империи и их сыновья.

— Значит…

— Вполне возможно, — ответил я на незаданный вопрос. — Не удивлюсь, если они тоже что-то подобное продемонстрируют. Ты замечал, что мои дядья почти всегда стараются смыться с различных торжеств, когда начинаются благодарения олимпийских богов?

— Нет, не замечал. И как нам быть?

— Я на ближайшем Малом Совете подниму тему об указе, отрешающем от очереди в престолонаследии всех, кто отказался от эллинской веры. Император-атеист так же опасен для России, как и император-вероотступник, поскольку это сразу начнёт влиять на устои и создаст благоприятную почву для ненависти, и гонений на религиозной почве. Сейчас у нас смотрят спокойно на людей, которые просто ни в кого не верят, а государю это непозволительно… Вот, что, барон… Пусть теперь нас извещают о любых событиях в Жемайтии, даже если это покажется несущественным. Надо держать руку на пульсе, поскольку происходящее у соседей не может не аукнуться и в России.

Барон ушёл, а я решил вызвать главного жреца. Но когда тот пришёл, выяснилось, что религиозной жизнью в соседнем королевстве он не интересуется. Подивившись подобному безразличию, я направился к Елене Седьмой.

— … Считаете, сын наш, что сие может принести изрядные неприятности? — лицо женщины выражало лёгкое удивление.

— Почти убеждён, маман. Неофиты часто проявляют повышенную нетерпимость в деле проповедования своей новой веры. И я ещё думаю, что усилить нашу границу с Жемайтией будет далеко не лишним.

— Может, это именно то, о чём вас предупреждали фризские банкиры? — задала резонный вопрос императрица.

— Может… Но они обещали известить меня как можно раньше о своих планах. Поскольку посланий от них нет, рискну предположить, что данная ситуация не их рук дело.

— И вы действительно считаете, что указ о вероотступниках в правящей династии необходим? Не слишком ли круто берёте, сын наш? Если посудить здраво, то вы сами проявляете религиозную нетерпимость, в которой пытаетесь обвинить других.

— Хм… Логика в ваших словах присутствует, маман. Давайте сделаем так, — если в Жемайтии всё будет тихо и гладко, то я беру свои слова обратно. Если же…

— Если же нет, то я первая объявлю о необходимости в подобном указе, — подытожила Елена Седьмая.

Я уже было собрался уходить, но императрица меня остановила:

— Сын наш, мы хотим посоветоваться с вами по поводу одного, как говорится, щекотливого дела.

— Вот как? Чем смогу, помогу.

— К нам обратился один граф… Пусть пока его имя не будет озвучено… Так вот, сей граф обвинил некоего молодого юношу в недостойном поведении и требует справедливости.

— Дайте-ка угадаю, — мне стало даже интересно, — сей неназванный юноша одной особой считается сыном европейского короля, недавно покинувшего наш мир насильственным образом?

— Так и есть, — почти кротко ответила маман.

— В чём же проявилось его недостойное поведение? Он кого-то публично опорочил? Странно. Парень не произвёл на меня впечатление опытного дуэлянта.

— Не то чтобы публично опорочил, но тот граф посчитал себя униженным и оскорблённым.

— Хм… Хорошее название для романа, — заметил я. — Простите, отвлёкся.

— И граф требует сатисфакции.

— Насколько я знаю дуэльные европейские кодексы, а они разнятся, как правило, в мелочах, сатисфакция возможна даже без дуэли. Если молодой человек в чём-то виноват, то пусть граф подаёт жалобу в местное дворянское собрание, и оно разрешит сие дело. Нам, государям, не следует влезать в сии разборки.

— Так-то оно так, но юноша не является российским дворянином и не подлежит суду упомянутого собрания. Более того, он наш гость.

— Наш или ваш? — решил уточнить я.

Немой укор был ответом.

— Раз он ваш гость, маман, — мне всё больше не хотелось влезать в это дело, — то граф решил, что только вы можете выступить судьёй. Понятно и логично. Так в чём именно заключается проступок?

— Мадемуазель беременна.

Удивительно, это так свечи в кабинете дают такую тень, или Елена Седьмая чуть покраснела?

— Дочь того графа? И парень отрицает своё… хм… участие?

— Отрицает.

— Понятно, ибо если он признает факт содеянного, то выбор у мальчика невелик. Кстати, а чего именно требует граф?

— Он желает, чтобы Теодорих женился на его обесчещенной дочери.

— Породниться с сыном короля захотел? — усмехнулся я. — Честолюбиво… А если женитьбы не будет?

— Тогда дуэль.

— Граф хорошо владеет холодным оружием?

— Поговаривают, что он выставит бретёра.

— Тогда парню, кем бы он ни был, хана!

— Фи…

— Вы, маман, от меня-то чего желаете?

— Чтобы вы поговорили с Теодорихом и выяснили правду.

Я мысленно выругался, но ответил, как можно спокойнее:

— Как скажете, маман. Пусть приходит ко мне, и я попробую.

Поскольку парень оказался хорош собой, и даже пара оспинок на скуле не слишком портили первое впечатление, то нетрудно представить, какие мысли возникали у девиц, увидевших его. Неудивительно, что признать его принцем в изгнании захотеть многим. Пожалеть и обогреть. Хм… Одна-таки дожалелась.

Я медленно обошёл молодого человека и, не предлагая сесть, без всяких драматических приёмов сказал: