— Дышит, не дышит, какая разница⁈

— Большая, Евдокия! — серьезно заявила маменька. — Заславский — хорошая партия для любой девушки! Да и тебе он нравится, и не отрицай!

— И что с того? — я немного порозовела. — Мне, может, еще кто-нибудь понравится. Так что, за всех замуж выходить?

Маменька уже набрала в грудь воздуха, чтобы продолжить свои игривые матримониальные намеки, но, увидев мой возмущенный взгляд чуть исподлобья, передумала и сказала явно не совсем то, что хотела поначалу. Более того, взгляд ее посерьезнел, она остановилась и развернулась ко мне всем корпусом:

— Евдокия, я понимаю, что шесть лет, проведенные тобой где-то между небом и землей изменили твой взгляд на многие вещи. Однако ты должна понимать, что замужество — это неотъемлемая часть жизни любой девушки. В твоем же случае существует не так много кандидатов, которых одобрил бы твой отец. Знай: стоит тебе выйти в свет, как рядом, словно мухи, будут виться самые разные выжиги, пытаться тебя влюбить в себя или просто скомпрометировать, чтобы жениться. Но я верю, что ты умная девушка, которая знает себе цену и не попадется на уловки недостойных ухажёров. Ты должна понимать, что Раевские — род, к которому хотят примкнуть очень многие. И поверь мне, если бы ты еще до выхода в свет стала невестой Заславского, то нам всем было бы гораздо проще.

От осознания правдивости слов княгини мне стало не по себе.

— Но маменька, — ухватилась я за возникшую мысль, — я ведь собираюсь стать фрейлиной великой княжны. А фрейлина может быть только незамужней девицей!

— Это так, Евдокия, — маменька задумалась. — Но невестой можно быть сколько угодно долго. Стоит иметь в виду, что в последствии, то есть после твоего замужества, тебе могут дать более высокий чин при великой княжне и разрешить остаться при дворе. — Маменьке явно понравилась эта мысль, но она понимала, что не все так просто: — Но эти перспективы пока слишком туманны…

— Вот! И я о том же! — поддержала я. — Чтобы получить более высокий чин при дворе, мне для начала все же нужно стать фрейлиной. А выйди я сейчас замуж, и получится, что и все мои усилия по созданию магической гимназии для девушек пойдут прахом. Да даже если я стану чьей-то невестой, то к моим словам будет уже совершенно иное отношение.

— Уже гимназии? — то ли удивилась, то ли усмехнулась маменька. — Но ты права, с замужеством тебе немного нужно повременить. Однако, если быть с тобой до конца откровенной, то партия с Заславским вряд ли может состояться, хотя я была бы этому рада. Признаться, не думаю, что он решит на тебе жениться. — И увидев мой удивленно-разочарованный взгляд — я точно собака на сене, не могу себя понять! — проговорила: — Дусенька, это вовсе не камень в твой огород! Я думаю, что он вообще в ближайшие лет десять не женится! Разве что снова влюбится без памяти…

— Снова?

Неужели я настолько не в его вкусе, что маменька даже не рассматривает вариант, что он может в меня влюбиться? Хотя… Положа руку на сердце, хоть я себя и люблю, но прекрасно понимаю, что такой мужчина вряд ли может воспылать чувствами к шарику на ножках. Нет, я к настоящему времени значительно похудела, и мои жировые отложения уже почти не напоминают желе, которое колышется в самых неожиданных направлениях при движении. Я уже даже сама почти могу завязать шнурки на своих осенних ботиночках, но где, скажите на милость, мужчине искать талию у молоденькой девушки, если он захочет ее приобнять? А у меня ее пока и под лупой не сыщешь… Но, судя по маменькиным словам, дело не совсем в красоте или уродстве. Просто он уже любил. И что-то в этой любви, по-видимому, пошло не так.

В подтверждение моих слов маменька грустно вздохнула, взяла меня под руку и, подталкивая вперед, произнесла:

— Я знаю Дмитрия с тех пор, как он бегал в коротеньких штанишках и стрелял из рогатки, хотя это и строжайше ему запрещалось. Помню, как еще совсем мальчишкой он приезжал со своим отцом к нам в гости. Помню, как он быстро и неожиданно вырос в красивого статного парня, как без памяти влюбился в графиню Островскую, как женился, как они были счастливы… — Она ненадолго замолчала, с теплотой вспоминая то время. — Но жизнь не всегда бывает справедлива. — Маменька заметно погрустнела. — Елена умерла сразу после родов, у нее было слабое сердце. Не помогли ни врачи, ни маги. Она была очень милой и доброй девочкой. Такая тоненькая, гибкая, хрупкая, как полевой цветочек. Неудивительно, что Дмитрий любил и буквально носил ее на руках. Если бы не сын, которого она ему подарила, боюсь, он мог бы и не выдержать утраты.

— У Дмитрия есть сын⁈

Почему-то я даже не думала, что у него могут быть дети.

— Да, маленький Петруша. Ему недавно исполнилось пять лет. Родители князю уже, наверное, плешь проели, уговаривая вновь жениться, чтобы у ребенка появилась мать, но он ни в какую не соглашается даже просто подумать над кандидатками.

Грустная история, ничего не скажешь. Жаль и Дмитрия, и его сына. Мне почему-то представился маленький темноволосый, как папа, мальчуган с голубыми глазами, в которых застыла грусть. А оттого обоих стало жалко еще больше.

Но в том, что женщины умирали после родов, не было ничего удивительного. Это вам не современные больницы с кучей приборов и препаратов, которые уж точно помогли бы женщине выжить. На сколько я могу провести аналогию со своим миром, такое простое действие, как помыть перед осмотром руки, стало приветствоваться врачами лишь с середины XIX века. До этого было нормальным сначала поработать в морге, провести вскрытие, к примеру, а потом, даже не ополоснув толком рук и инструментов, отправиться принимать роды. Страх и ужас! Неудивительно, что при этом смертность рожениц и детей была высокой.

Подошло время ужина.

Приемы пищи стали в нашем доме довольно людными. Одних только учителей различных дисциплин, включая тех, что уже преподавали на момент появления этого эксперимента, насчитывалось восемь человек. В общем, всего за ужином присутствовало около двух десятков. И, видимо, чтобы Заславский не затерялся где-нибудь среди преподавателей, его посадили рядом со мной. Я смутилась. Все-таки это определенный намек, который, судя по красноречивым переглядываниям, не преминули отметить мои соученицы, большая часть из которых за это время стали мне подругами.

Поначалу я знатно напряглась, однако ужин прошел вполне мирно, лишь во время десерта Заславский ни с того, ни с сего решил поинтересоваться:

— Евдокия Поликарповна, неужели вы и правда не попробуете эти замечательные эклеры?

В этот момент я готова была его придушить. Вот зачем он об этом спросил? Я ведь и так еле сдерживалась! Я эклерчики нежно любила еще в прошлой жизни, а в теле Евдокии мне их не просто хотелось, я их ночами во сне видела!

— Нет, спасибо, — нашла я в себе силы вымученно улыбнуться.

— Евдокия, ну правда, очень ведь вкусно. Попробуй, — доброжелательно настаивала и Лидия, и у меня даже дрогнула рука в желании поскорее взять лакомство. — К тому же даже если ты после этого наберешь килограмм, то никто этого не заметит.

Милая такая прибавка к сказанному. Но именно она укрепила мою пошатнувшуюся силу воли, и я, отпив чаю, чтобы не так заметно сглотнуть набежавшие слюни, вздохнув, ответила:

— Я-то да… Наберу килограмм или сброшу… какая разница! — сочувственно улыбнувшись, добавила: — А вот таким худеньким, как ты, наверное, очень тяжело приходится. Все-таки прибавь такой миниатюрной девушке килограмм — и он точно поселится прямо на талии или подбородке.

Куснувшая в это время уже второй эклер Лида поперхнулась и закашлялась. Сидевший рядом со мной Заславский тоже как-то странно зашелся кашлем, хотя вроде бы ничего в этот момент и не жевал.

— Знаете, Евдокия Поликарповна, — проговорил он мне как можно тише, — я, пожалуй, поостерегусь впредь предлагать вам сладкое.

— Ну что вы, Дмитрий Максимович, если из ваших рук, то я съем даже эклер, — тихо проворковала я.

Надо было видеть, как его после этой фразы заклинило. Думаю, у него в голове никак не сходились дебет с кредитом, то есть он не мог понять, то ли ему послышалась, то ли эта толстушка с наивным взглядом так откровенно с ним флиртует, в чем ранее замечена не была, то ли так над ним издевается.