Иван Иванович стоял в тёмном пальто, со шляпой в руке, посреди сыскного отделения Санкт-Петербурга, между дежурным чиновником и двумя городовыми, и вид у него был как у посетителя, пришедшего справиться о пропавшем зонтике.

Морозов остановился на четвёртой ступеньке.

— Доброе утро, Александр Петрович, — сказал Иван Иванович. — Я к вам с заявлением.

За барьером дежурный чиновник поднял голову.

— Ваше высокоблагородие, господин желает подать заявление о преступлении. Я говорю: извольте в часть, а они говорят — только к вам.

Морозов спустился, взял со стойки перо и лист, положил перед ним и сказал ровно:

— Прошу за мной.

Они прошли в ту самую пустую комнату с окном на казённый двор.

Морозов сел, положил перед собой бумагу, обмакнул перо и посмотрел на человека, которого искал год.

Тот сел напротив.

Правая рука была в перчатке. Перстня на ней не было.

— Вы понимаете, — сказал Морозов, — что я вас сейчас задержу.

— Понимаю, — сказал Иван Иванович. — Я на это и рассчитываю.

— На что именно?

— На то, что вы попробуете, — сказал он. — И на то, что через сорок восемь часов вы будете обязаны меня отпустить, потому что предъявить мне вам нечего. Дементьев показывает на человека, которого называет хозяином и которого не может ни назвать, ни описать. Студент Плужин видел лицо человека в перчатках и не узнает его; я это проверил. Гладков меня в глаза не видел. Верейская мертва. Свидетелей у вас нет, вещественных доказательств у вас нет, и единственная бумага, где я упомянут, — это ваш собственный доклад в департамент, писанный с ваших слов.

Он говорил это спокойно, как читают опись.

— Оттого я и пришёл сам, — сказал он. — Чтобы вы не тратили на меня последнюю неделю.

Морозов положил перо.

— Зачем вы пришли?

— По вашему письму, — сказал Иван Иванович. — Вы написали мне: он кого-нибудь убьёт, и это будет наша общая вина. Это верно. Я пришёл сказать вам, где он будет нынче в шесть часов вечера.

В комнате стало очень тихо.

— Вы его нашли.

— Я его не терял, — сказал Иван Иванович. — Александр Петрович, я год назад его отставил, но я не идиот: человек, знающий обо мне то, что знает он, не остаётся без присмотра. За ним смотрят с февраля. Я знаю, где он живёт, чем платит и с кем говорит.

— И вы это знали, когда он лез ко мне в квартиру.

— Знал.

— И не помешали.

— Не помешал, — сказал Иван Иванович. — Первый раз я решил, что он делает это по глупости и остановится. Второй раз — что он делает это для меня, чтобы выслужиться, и что я его после отучу. А третий раз... — Он помолчал. — Третьего раза я не предвидел. Я не думал, что он положит вам на подушку шнур.

— Отчего это вас переменило?

— Оттого, что человек, кладущий шнур на подушку, уже решил, — сказал Иван Иванович. — Он не пугает. Он себя приучает.

Морозов смотрел на него.

— Я вас спрошу один раз, — сказал он. — Вы понимаете, что за год вокруг ваших вещей умерло десять человек?

— Одиннадцать, — сказал Иван Иванович. — Вы не считаете чиновника, в комнате которого сидите.

— Я его считаю, — сказал Морозов.

Что-то в лице собеседника переменилось — на секунду, чуть-чуть, и Морозов, всю жизнь читавший лица, отметил это и не понял.

— Иван Иванович, — сказал он. — Раз уж вы сами пришли, я задам вам два вопроса. Отвечать вы не обязаны.

— Задавайте.

— Первый. В январе девятьсот третьего года вы приходили к горному инженеру Нартову и предлагали четыре тысячи за всё собрание. Он умер в феврале. А вещи из кургана вынули летом девятьсот второго. Стало быть, между тем, как их вынули, и тем, как вы к нему пришли, прошло полгода. — Морозов положил перо. — Откуда вы узнали про них так быстро? Из Западной Сибири в Петербург в девятьсот втором году слухи о разграбленном кургане не доходили за полгода. Значит, вы знали о нём раньше, чем его раскопали.

Иван Иванович долго молчал.

— Хороший вопрос, — сказал он наконец. — Вы шли к нему год.

— Отвечать не обязаны.

— И не отвечу, — сказал он. — Но не оттого, что берегу тайну. А оттого, что ответ вам сейчас не поможет, а помешает: вы уедете и увезёте его с собой, и он будет вас грызть в Москве, где вы ничего не сможете проверить. — Он посмотрел прямо. — Спросите меня об этом там, где всё началось. Обещаю: там отвечу.

— Второй вопрос, — сказал Морозов. — Что вы сделали со Свищовым и с теми, кого увезли из Удельной?

— Они живы и в безопасности, — сказал Иван Иванович. — Свищов передавал вам поклон. Он сказал: жаль, что не договорили, и что вы, кажется, единственный, кто спрашивал его не про болезнь, а про жизнь.

Морозов помолчал.

— Он в Сибири?

Иван Иванович не ответил и на это.

— Теперь о деле, — сказал он. — Нынче в шесть часов вечера Кондрат будет на Гутуевском острове, на складах товарищества «Волга», в конторе, которая с осени пуста. Он там ночует третью неделю. Он придёт туда в шесть, потому что в шесть сторож уходит греться.

— Отчего вы мне его отдаёте?

— Оттого, что я его не могу взять сам, — сказал Иван Иванович просто. — У меня нет для этого ни людей, ни надобности. Я двенадцать лет обхожусь без крови, Александр Петрович, — верьте или нет, но это правда, и она мне дорого стоит. Мои двое сделали за меня всю кровь, какая есть в этом деле, и оба сделали её без приказа. Одного вы взяли. Второго берите тоже.

Он поднялся.

— И последнее. — Он посмотрел на Морозова сверху. — Вы уезжаете двадцатого. Я вам этого не устраивал и не мешал; ваш перевод — не моя работа, что бы вы ни думали. Но я скажу вам то же, что сказал вам ротмистр, и по той же причине: уезжайте. Вас здесь съедят, и съедят свои.

— Вы за мной поедете?

Иван Иванович надел шляпу.

— Нет, — сказал он. — Мы с вами, я думаю, встретимся не в Москве.

— А где?

— Там, где всё началось, — сказал он и вышел.

Морозов не стал его задерживать.

Он объяснил это Свешникову через десять минут, и объяснил честно: задержать значило потратить сорок восемь часов на человека, которого нечем держать, и упустить шесть часов до Гутуевского, где сидел тот, кто через день-другой кого-нибудь убьёт.

— И вы поверили ему на слово, — сказал ротмистр.

— Я поверил не слову, — сказал Морозов. — Я поверил тому, что он пришёл в сыскное отделение средь бела дня. Такой человек ничем не рискует зря. Значит, ему очень надо, чтобы Кондрата взяли, и взяли не его руками.

На Гутуевский поехали вчетвером: Морозов, Свешников и двое жандармов в штатском. Дроботова Морозов оставил в отделении, при арестованных, и старик впервые за год спорил всерьёз, и был отправлен приказом.

Спорил он так:

— Ваше высокоблагородие, вы меня при мальчишке оставляете, а сами на человека, который бабу удавил, идёте вчетвером.

— Именно, — сказал Морозов. — Оттого что мальчишка у нас единственный свидетель, а он, Кузьма Игнатьевич, уже показал, что умеет входить в запертое. Ежели он сообразит, что брать надо не меня, а Пахома, — я останусь без дела, а парень без головы.

— А ежели он сообразит, что брать надо вас?

— Тогда я его наконец увижу, — сказал Морозов.

Свешников, слышавший это, сказал по дороге:

— Вы отдаёте себе отчёт, что говорите про себя как про приманку?

— Отдаю, — сказал Морозов. — Только приманка, Лавр Никитич, — это когда сидишь и ждёшь. А мы едем к нему сами, и это называется иначе.

Склады товарищества «Волга» стояли у самой воды: длинные пакгаузы, сваи, обледенелые сходни, пустая контора в две комнаты с забитыми окнами.

Стало быть, три пути отхода: вдоль стены к воротам, между пакгаузами в сторону канала и вниз, к воде, по сходням.

Морозов, приехав, обошёл всё сам, несмотря на то что Свешников был против: ротмистр держался мнения, что начальнику надлежит стоять в стороне.

— Лавр Никитич, — сказал Морозов, — я вам объясню один раз. Место засады выбирает тот, кто его видел. Не тот, кто старше чином. Ежели я не пройду тут ногами, я через час буду распоряжаться по вашему рассказу, а вы мне расскажете то, что заметили, а не то, что есть.