Как там дальше было? «…Да пребудь со мной, и не оставь меня ни в девичестве, ни в замужестве…» Брыг, а я ведь не замужем…

«…Ни в девичестве, ни в… незамужестве, и покрой меня благодатью своей, дабы исполнила я обеты, и ниспошли мне сил, чтобы с честью претерпеть испытания…»

Гимн кончился. Надо было что-то подлиннее выбрать — граф, он… выносливый. Очень.

— Хорошо, Лира… — простонал Йарра. — Как же хорошо…

Я осторожно положила кончики пальцев на его бугрящиеся мышцами плечи, открыла глаза — графу нравилось, когда я смотрела на него. И когда обнимала. И когда приоткрывала губы навстречу поцелую. А вот притворства он не терпел — однажды я попыталась изобразить удовольствие, понадеявшись, что граф успокоится, но только разозлила его.

— Не смей, — зарычал он, наматывая мои отросшие волосы на кулак, заставляя больно вывернуть шею. — Никогда так больше не делай, Лира! — И глаза — светлые, страшные…

— Устала? — тихо спросил Йарра между поцелуями.

Я смущенно кивнула. Он погладил меня по щеке, убрал прилипшую ко лбу прядь, криво улыбнулся, укрывая одеялами — всеми тремя.

— Отдыхай.

Сам встал, оделся, но этого я уже не видела — меня убаюкали выкрики солдат, звон оружия, запах костров и тонкий аромат шипра от подушки.

Раду вышел из шатра, шумно вдохнул весенний воздух, напоенный влагой недавно пролившегося дождя. Свежий ветер хлопал парусиной палаток, нес солому и огненные искры, холодил спину, прикрытую лишь полотняной рубашкой.

Граф стиснул зубы, борясь с желанием вернуться к Лире, тряхнул засмотревшегося на пламя оруженосца:

— Койлин, вынеси плащ.

Мальчишка с удивлением взглянул на него, но без промедления выполнил приказ.

— Еще что-нибудь, господин?

— Присматривай за госпожой, внутрь никого не пускай. Если меня будут искать — я на обходе, — велел Раду, запрыгивая на коня. Сжал коленями лоснящиеся бока Стриги: — Пошел!

Несмотря на близость полуночи, лагерь не спал — отовсюду доносились возгласы, смех, лошадиное ржание, песни, звон клинков, ругань и женский визг. Восемьдесят семь тысяч человек. Альери, к пригородам которой они подошли, защищают сорок тысяч… И три десятка обученных магов.

…Возьму! Выгрызу!

Граф пришпорил коня, направляясь к периметру. Часовых он проверял лично, и, с тех пор как вздернул десяток, от которых несло вином, больше пить на посту никто не рисковал. Равно как и дремать, опираясь на древко копья.

— Все спокойно, Ваш-Сия-ство! — бодро отрапортовал начальник караулов.

Еще бы. По приказу Йарры каждую стоянку, даже для одной ночевки, укрепляли так, что лагерь мог пережить пару магических атак, не говоря уже о партизанских налетах лизарийцев: частокол, ров, вал, волчьи ямы и взрывающиеся амулеты создавали практически непреодолимую преграду.

Поначалу шептались — эти слизни, не вылезавшие из своих замков последние пятнадцать лет, откупавшиеся взятками от службы в островных гарнизонах. В чистеньких костюмчиках с белыми брыжами и манжетами, в плетенных из серебряной проволоки кольчугах, с обозами, ненамного меньшими войскового. Спорили — для чего, зачем, от кого? От лизарийцев?

— Нам, райанам, — брызгал слюной лорд Стен, — зарываться в землю?! Зачем?!

Право называться райаном он потерял, когда купил армейскую должность. Ку-пил.

— Чтобы пережить ночь! — прошипел Раду, подняв плешивого, несмотря на неполные тридцать, мужчину за воротник. — И вы, барон, сейчас заткнетесь и велите своим людям работать… Или я сам вас заткну.

— Мой отец…

— Далеко. А я прямо перед вами. И Темными клянусь, я вышвырну вас ночевать за ограду, вам ясно?.. Кивните. Отлично. — Раду разжал руки, и лордик кулем свалился на землю, растирая горло.

В ту же ночь на лагерь напали умертвия — брыгова стая умертвий, которыми управлял маг. Часть из них преодолела частокол, но изо рва не выбралась ни одна тварь. Это было в самом начале войны, через тридцать лиг от Каринны. С тех пор вопросов «зачем» не возникало.

…Насколько же проще все было во флоте! Там, где ему верили, где его приказы выполнялись беспрекословно! Здесь же… Сволочи. Сколько времени он потерял из-за них в самом начале войны! Проволочки, нарочитые задержки, манкирование и перекладывание обязанностей друг на друга…

За подобный бардак Дойера следовало не обезглавить, а, по меньшей мере, четвертовать. Или колесовать. Прилюдно.

Стрига остановился на вершине холма, с которого Альери была как на ладони. Старая, видевшая еще драконов и пережившая их атаку. Хищная, как морда огненного змея. Считающаяся неприступной, она стояла на склоне высот, покатых к Астэе. Крепостная ограда бастионного начертания имела форму треугольника с основанием вдоль берега реки и прямым углом, направленным на север. Главный вал достигал высоты четырех человеческих ростов, а ров, по донесениям шпионов, шести. Днем с холма были видны красные крыши домов и складов Альери, сейчас, ночью, на стенах горели сотни огней. Время от времени окрестности освещали вспышки амулетов.

«Скорее небо упадет на землю, и Астэя повернется в своем течении, чем капитулирует Альери», — ответил на предложение сдаться начальник крепости.

Читая письмо, Раду криво улыбался — будет тебе и небо на земле, и повернувшаяся река. Последние три дня солдаты возводили вал, ров и стену — точные копии крепостных. Неделя тренировок — и штурм. Сибилл, чистокровный борг, оттянет на себя лизарийских магов, войска, разделенные на три колонны, возьмут приступом стены, и путь на юго-восток будет открыт.

Йарра заранее предвкушал бешенство боя; приподнимавшаяся в волчьем оскале верхняя губа обнажала клыки, а по телу пробегала дрожь, предшествующая трансу, ярости берсерка, выпивающей силы до дна, но дарующей эйфорию, за которую не жаль и умереть.

Эта драка была нужна ему. Необходима — ради возможности выпустить скопившееся раздражение, злость, ярость неудовлетворенности. Ради того, чтобы испытать восторг победы — ПОБЕДЫ, а не бледную тень удовольствия обладания Лирой.

— Вы должны идти в бой с холодным сердцем, — прохаживался вдоль ряда учеников Рох. — Есть только небо над головой, и солнце, дарующее вам свет, льдистая прохлада воды и, над всем этим, незамутненный рассудок… Раду, ты понимаешь меня? — Островитянин ткнул палкой высокого костлявого юношу с белыми волосами снежного волка и искрящейся татуировкой на груди.

— Да, Учитель. — Глаза у юноши бледно-голубые, похожие на льдинки. Невозможно разглядеть, что они скрывают — прочный наст или стремнину.

— Разбейтесь на пары.

Граф вернулся под утро. Я слышала сквозь сон, как он вполголоса говорит, что-то диктуя, как переодевается — хлопнула крышка сундука с хранящейся в нем одеждой, как пьет кофе — жуткое варево, горькое до невозможности, еще худшее, чем зеленый чай Роха.

Единственным достоинством этого самого кофе был довольно приятный запах. Помню, я все принюхивалась, впервые увидев, как оруженосец Йарры варит напиток в медной джезве.

— Хочешь? — протянул свою кружку граф. — Осторожно, горячий.

Я, конечно, хотела. Отхлебнула, стараясь не касаться того места, где секунду назад были губы Йарры. А потом сидела, вытаращив глаза и зажав рот ладонью, убеждая себя, что не такая уж это и гадость, что воробейник был хуже, и вообще, плеваться некрасиво. Особенно при графе.

Йарра смеялся.

— Как вы это пьете? — жалобно спросила я.

— Так же, как и ты усиленные настойки. Кстати, прекращай глотать их прилюдно — не стоит подчеркивать свое отличие от окружающих. Ты и так у них как бельмо на глазу.

— Я больше не буду.

— Надеюсь.

Он всегда говорил мне «надеюсь», и очень редко «я приказываю». Смысл, правда, от этого не менялся.

Тормошить меня Йарра не стал — коротко поцеловал, оставив вкус кофе на губах, надел на палец перстень, держащий на мне иллюзию, положил на соседнюю подушку записку и снова ушел. Честно говоря, я не очень понимала, зачем он привозит меня в лагерь, если большую часть времени все равно проводит с солдатами. Да что там большую — почти все, оставаясь со мной лишь на пару-тройку часов и иногда на ночь.