У него была история, из которой всё складывалось, — и ни одной улики.

Шестнадцатого декабря он пошёл к Пересветову и изложил.

Прежде этого он два вечера просидел над изложением и построил его так, как строят обвинительный акт: сперва бесспорное, после спорное, в конце предположение — и с прямым указанием, где кончается одно и начинается другое.

Он выучился этому за полтора года на собственных ошибках. Начальник, которому изложили сперва догадку, а после доказательства, слышит только догадку и после неё уже не верит ничему.

Начальник отделения слушал молча и, когда Морозов кончил, долго молчал ещё.

— Александр Петрович, — сказал он наконец. — Я вам сейчас задам один вопрос, и вы ответьте на него честно, потому что от вашего ответа зависит, что я стану делать.

— Спрашивайте.

— Вы уверены, что этих людей убивали?

Морозов ответил не сразу.

— Нет, — сказал он.

Пересветов поднял брови.

— Нет? После всего, что вы мне тут рассказали?

— Нет, ваше превосходительство, — сказал Морозов. — Я уверен в другом: что фельдшер Терентьев торговал в лазарете бумагами о негодности. Это я докажу. А что он убивал тех, кто отказывался и грозил донести, — это моё предположение, и я обязан вам сказать, что оно может быть ошибочным.

— Отчего же вы его держитесь?

— Оттого, что двое из двоих, — сказал Морозов. — Кузьмин в октябре и Гущин в ноябре. Оба признаны годными. Оба умерли в течение двух недель после комиссии. Оба от воспаления лёгких, при том что в палате из двадцати четырёх раненых за три месяца от лёгких умерли только эти двое.

— И это всё?

— Нет. Есть третье, и оно хуже прочего. — Морозов положил перед ним лист. — Я запросил у заведующего поимённый список умерших от воспаления лёгких за октябрь и ноябрь. Пятеро. Он отказал, сославшись на врачебную тайну.

— Он в своём праве.

— В своём, — согласился Морозов. — Но я обошёл это другим путём: запросил в Дорогомиловской церкви, где хоронят от этого лазарета, метрические записи о погребениях. Церковь не отказала.

Он подвинул второй лист.

— За октябрь и ноябрь от лазарета погребено тридцать три человека. Из них пятеро с причиной смерти «воспаление лёгких». Вот их имена.

Пересветов взял список.

— И что?

— А то, ваше превосходительство, что я эти пять имён сличил со списком представленных на комиссию, который мне дало градоначальство ещё в начале месяца, — сказал Морозов. — Все пятеро прошли комиссию не более чем за три недели до смерти.

Он помолчал.

— И все пятеро признаны годными к строевой службе.

В кабинете стало тихо.

— Пятеро, — сказал Пересветов.

— Пятеро за два месяца, — сказал Морозов. — Из тех, кому предстояло вернуться в полк. И ни одного — из признанных негодными или отпущенных.

Пересветов встал и прошёлся по кабинету.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я вам скажу, что будет дальше, а вы приготовьтесь.

— Слушаю.

— Дальше будет вот что. Я это доложу, и через два дня к нам приедут из военно-санитарного ведомства и объяснят мне, что московская сыскная полиция не имеет права проверять лазареты. И будут правы. И это дело у нас заберут.

— Знаю.

— Тогда что вы предлагаете?

— Я предлагаю не докладывать, — сказал Морозов. — Покамест.

— То есть вести дело тайком от военного ведомства.

— Вести дело о торговле подложными свидетельствами о негодности, — сказал Морозов. — Каковое дело у нас в производстве с августа, восемь эпизодов, и по каковому мы имеем полное право искать врачей и фельдшеров, эти свидетельства выдающих. — Он посмотрел прямо. — Аркадий Ильич, я не полезу в лазарет. Я возьму Терентьева на улице, за то, за что имею право.

Пересветов долго молчал.

— Ловко, — сказал он наконец. — И, знаете, что мне в этом не нравится?

— Что?

— Что вы этому научились у меня, — сказал он. — Ну, ловите.

Прежде чем ловить, Морозов сделал одну вещь, которой прежде за собой не знал: он посоветовался с Бекетовым не о бумагах, а о существе.

— Аполлинарий Львович, вы человек законный. Скажите мне прямо: подстава — это дозволено?

Бекетов снял пенсне.

— Смотря какая, — сказал он. — Ежели наши люди предлагают человеку совершить преступление, которого он не собирался совершать, — это подстрекательство, и в суде оно нас погубит. Ежели же человек уже промышляет и к нему приходит покупатель — это изобличение, и оно законно.

— А как доказать, что промышлял до нас?

— Показаниями тех, кому он предлагал прежде, — сказал Бекетов. — У вас их сколько?

— Трое.

— Довольно, — сказал он. — Только запишите их до подставы, а не после. Иначе защитник скажет, что вы их добыли задним числом.

Морозов записал показания в тот же день и только после этого начал.

Ловили девять дней, и ловили классически: наблюдением и подставой.

Наблюдение за Терентьевым Гвоздёв поставил с восемнадцатого декабря — двое агентов посменно.

Картина вышла ровная. Служба с восьми до шести. Дома — жена, дети. По воскресеньям — обедня. Дважды в неделю — трактир на Пятницкой, где он сидел с двумя знакомыми и пил чай.

И одно постоянное: по четвергам он ходил в чайную у Устьинского моста и сидел там час, ни с кем не разговаривая.

— Ждёт, — сказал Гвоздёв.

— Ждёт, — согласился Морозов. — Место условленное. Кто-то приходит не всякий раз.

Подставу устроили двадцать шестого.

Пересветов, узнав, поморщился.

— Александр Петрович, вы понимаете, что подставляете женщину?

— Понимаю.

— И что если он сообразит и она с ним останется вдвоём...

— Она не останется вдвоём, — сказал Морозов. — Все три встречи при людях: коридор лазарета, чайная, улица. И при ней всякий раз двое наших в двадцати шагах.

Морозов нашёл для этого человека, о котором думал два дня и на котором в конце концов остановился, потому что тот подходил идеально и потому что согласился сам.

Это была вдова унтер-офицера Пелагея Мухина, тридцати лет, из тех женщин, что ходили по лазаретам и по канцеляриям.

У неё в Смоленском лазарете лежал брат.

Она пришла в сыскное отделение в ноябре с заявлением о краже — у неё на вокзале вытащили деньги, — и Морозов, помнивший её по тому делу, послал за ней.

Он объяснил ей всё честно и до конца: что это опасно, что она может отказаться и что отказ не повлечёт ничего.

— А что делать надо? — спросила она.

— Прийти в лазарет к брату. Заговорить с фельдшером Терентьевым. Сказать, что боитесь, что брата признают годным, и спросить, нельзя ли устроить.

— И дать денег?

— Дать денег, — сказал Морозов. — Деньги казённые, помеченные. И запомнить, что он скажет, слово в слово.

Пелагея Мухина подумала минуту.

— А ему за это что будет?

— Каторга, — сказал Морозов. — Ежели докажем, что торговал.

— А ежели он и вправду людей морил?

Морозов посмотрел на неё.

— Тогда, — сказал он, — я его повешу.

Двадцать девятого декабря Пелагея Мухина пришла в лазарет при Мариинском училище к брату — который и вправду там лежал, и вправду с раздроблённой рукой.

Морозов инструктировал её накануне полтора часа и вбивал одно.

— Пелагея Ниловна, вы не должны ему предлагать. Ни намёком, ни вопросом. Вы должны только жаловаться: боюсь за брата, что будет, ежели признают годным. И всё. Заговорит он — хорошо. Не заговорит — уходите и приходите завтра.

— А ежели он сам не начнёт?

— Тогда дела не будет, — сказал Морозов. — И это, Пелагея Ниловна, для меня важнее, чем его поймать. Если он не промышляет, а мы его подтолкнём — мы сделаем то же самое, что делает он: продадим человека за наше удобство.

Тридцатого она подошла к фельдшеру Терентьеву в коридоре.

Тридцать первого, в четверг, в чайной у Устьинского моста, она передала ему двести рублей помеченными бумажками, из трёхсот условленных.

Терентьева взяли на улице, в двадцати шагах от чайной, через минуту после того, как он вышел.