Он выложил на стол пять предметов и список.

Иван Иванович смотрел на список долго.

— Сорок восемь, — сказал он наконец. — Четыре ошибки. Господи боже мой.

— Вы не сердитесь.

— Я восхищаюсь, — сказал он с искренним чувством. — Александр Петрович, я одиннадцать лет составлял эту опись по купчим, по распискам и по своей памяти. У меня было всё: деньги, время, люди. А он сделал то же самое за полгода, из застольных разговоров, без единой бумаги.

Он поднял глаза.

— Кто?

— Лунёв.

Иван Иванович кивнул — так, будто это его не удивило вовсе.

— Я так и думал, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого, что он единственный из девяти, у кого я взял, — сказал Иван Иванович. — Прочие восемь либо продали сами, либо вещей не имели вовсе. А у него отняли, и отнял я.

Он отодвинул список.

— Что он намерен делать?

— Вернуть, — сказал Морозов. — Всё. Всем сорока восьми.

— Пешком?

— Пешком.

Иван Иванович помолчал.

— И вы, Александр Петрович, на чьей стороне?

Морозов ждал этого вопроса и приготовил ответ, и всё-таки ответил не сразу.

— Я вам скажу, как есть, — сказал он. — По закону я на вашей: он взял чужое из вашего хранилища, и это кража. По уму — тоже на вашей: он их не вернёт. Он дойдёт до Тюмени, там его на первой же станции остановят, найдут пять вещей без бумаг, и он сядет за скупку краденого, а вещи разойдутся по рукам через полицейскую кладовую. Я такие кладовые видел.

— А по совести?

— А по совести я на его стороне, — сказал Морозов. — И вот это, Иван Иванович, я вам и предлагаю обсудить, потому что иначе мы через год будем сидеть тут снова.

Разговор шёл до трёх часов ночи.

Морозов вёл его так, как вёл допросы: не переубеждая, а раскладывая.

Он изложил то, что за три недели увидел своими глазами.

Что тридцать шесть предметов, лежащих вместе, темны и, по всей видимости, безопасны, — и что это его собственное наблюдение, а не чужие слова.

Что порознь они убивают — и это тоже проверено, одиннадцатью смертями за одиннадцать лет.

Что из этого следует: собирать их вместе правильно.

— И тут я с вами, — сказал он. — А дальше начинается то, где я с вами расхожусь.

— Где же?

— В том, как вы их берёте.

Он положил ладонь на список.

— За одиннадцать лет вы уговорили двадцать девять человек и заплатили им втрое. Это честно. Семь раз вы купили у наследников. Пять раз взяли после смерти владельца — тут спорно, но не преступно. А четыре раза вы отняли у живых людей, и одного из этих четверых вы после привезли к себе в дом и девять месяцев с ним завтракали за одним столом.

Иван Иванович молчал.

— Я вам скажу, что вы сделали, — сказал Морозов. — Вы решили за них. Вы полвека решаете за людей, потому что знаете больше, и всякий раз оказываетесь правы. И оттого перестали спрашивать.

— Если бы я спрашивал, — сказал Иван Иванович, — половина отказалась бы и половина из них умерла бы.

— Вероятно, — сказал Морозов. — А теперь послушайте меня, потому что дальше я скажу то, ради чего сижу с вами четвёртый час.

Он придвинул список.

— Ваша беда не в том, что вы отняли четыре вещи. Ваша беда в том, что об этом знаете вы один и что после вашей смерти не будет знать никто.

Иван Иванович поднял голову.

— Вы полвека держите всё это в себе, — сказал Морозов. — Сорок восемь предметов, тридцать девять имён, двадцать лет наблюдений, три сотни тетрадей и одно место в конюшне под плитой. Вы полгода назад слегли с воспалением лёгких и, по вашим же словам, испугались не смерти, а того, что всё это пропадёт. И правильно испугались.

— Оттого я вас и позвал.

— И это ошибка, — сказал Морозов. — Второй раз одна и та же. Вы позвали меня — то есть опять одного человека. Я служу в московской сыскной полиции, у меня в столе лежит бумага о проверке моей личности, отложенная впредь до особого распоряжения, и я могу завтра сесть или послезавтра умереть. И тогда всё повторится.

— Что же вы предлагаете?

— Записать, — сказал Морозов. — И раздать.

Он изложил.

Опись на сорок восемь предметов, с указанием происхождения и способа приобретения, в четырёх списках. Один остаётся здесь. Второй — у Кранца. Третий — у Свищова. Четвёртый Морозов увозит в Москву.

Тетради за двадцать лет — переписать. Не сразу, но начать: Лунёв — наборщик и переписчик, у него хороший почерк, а времени сколько угодно.

Место хранилища — сообщить троим: Кранцу, Свищову и Морозову. Не одному.

— И последнее, — сказал Морозов. — Четверым, у кого отняли, — вернуть.

Иван Иванович посмотрел на него.

— Вернуть?

— Вернуть, — сказал Морозов. — И вернуть не вещь. Вернуть выбор. Поехать, найти и предложить: вот ваше, мы взяли его без спроса, вот вам деньги, если хотите продать, и вот вам вещь, если хотите взять. И объяснить, что при этом бывает.

— И половина возьмёт.

— И половина возьмёт, — согласился Морозов. — И, может быть, умрёт. И это будет их смерть, а не ваша.

Иван Иванович долго молчал.

— Александр Петрович, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что вы предлагаете мне отдать четыре предмета, за которыми я ходил годами?

— Понимаю.

— И что вы предлагаете мне впервые за полвека признаться людям, что я у них крал?

— Понимаю.

— Это, — сказал Иван Иванович, — тяжелее, чем вам кажется.

Он встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна, за которым была сибирская мартовская ночь.

— Хорошо, — сказал он.

Лунёва позвали в кабинет на другой день, в полдень.

Разговор шёл втроём и продолжался два часа, и Морозов после отметил, что за все два часа Иван Иванович ни разу не повысил голоса и ни разу не сказал слова «кража».

Он начал с другого.

— Егор Фомич. Вы составили список из сорока восьми имён по разговорам. Я хочу знать, как вы это сделали.

И Лунёв — который, судя по лицу, готовился к чему угодно, только не к этому, — рассказал.

Он рассказывал сорок минут: как запоминал обмолвки, как проверял одно другим, как отделял то, что слышал сам, от того, что ему пересказали.

Иван Иванович слушал и один раз попросил повторить.

— Четыре ошибки, — сказал он под конец. — В годах. Егор Фомич, у меня в описи, составленной по купчим, ошибок, я полагаю, не меньше.

Он придвинул к себе бумагу.

— А теперь о деле.

И изложил то, о чём они с Морозовым договорились ночью, — изложил сухо, по пунктам, как излагают решение, а не милость.

Лунёв слушал, и по мере того как он слушал, лицо у него делалось всё более растерянным.

— То есть вы меня отпускаете, — сказал он наконец.

— Я вас посылаю, — сказал Иван Иванович. — Это разные вещи. Вы поедете с моими деньгами, с моей доверенностью и с моим поручением: найти четверых и предложить им их вещи. И вы будете передо мною отчитываться, потому что я плачу.

— А ежели я не вернусь?

— Тогда не вернётесь, — сказал Иван Иванович. — Егор Фомич, я одиннадцать лет всё делал сам и через своих людей. Из этого вышло одиннадцать покойников и вы, укравший у меня пять предметов, чтобы отдать их обратно. Стало быть, я делал неправильно.

Он помолчал.

— Пробую иначе. Впервые за полвека.

Уехал Морозов двадцать восьмого марта.

За шесть дней до отъезда сделали следующее.

Опись переписали в четырёх экземплярах — писал Лунёв, за три дня, безукоризненным типографским почерком.

Место хранилища показали Кранцу и записали в письме, оставленном для Свищова.

Четыре вещи, взятые у живых, вынули из сундука и положили отдельно.

И Лунёв Егор Фомич получил от Ивана Ивановича бумагу — писанную по всей форме доверенность от имени купца, на чьё имя была куплена усадьба, — и двести рублей на дорогу.

Он уезжал в апреле, по первой распутице, и уезжал не тайком, а с ведома и на средства того, у кого полгода крал.

Ему предстояло объехать четырёх человек в Тверской, Пермской, Псковской губерниях и в Петербурге и предложить им их вещи обратно.