То есть человек, старательно ломавший почерк, ни разу не ошибся в правописании.

Он проверил себя и с четвёртой стороны: сравнил записку с теми анонимными письмами, что за апрель прошли через следственную часть.

Их было сто пятьдесят два.

Он перечёл их все за два вечера — не ради дела, а ради меры, потому что за два года выучил: чтобы понять, что в письме необычного, надо прочесть сотню обычных.

Обычные выглядели так.

Их писали от руки, своим почерком, и половину подписывали именем и адресом, потому что доносить в те дни считалось делом похвальным.

Их писали длинно: на страницу, на две, с подробностями и с объяснением, отчего автор считает нужным довести до сведения.

И почти во всех была третья часть, та самая: а начальство молчит.

Записка Функу не имела ни одного из этих признаков.

Восемь слов. Печатные буквы. Ни подписи, ни объяснения, ни жалобы на начальство.

Её писал человек, которому не нужно было ни излить душу, ни выслужиться.

— Роберт Иванович, — сказал Морозов, вызвав Штальберга. — Кто в вашей конторе писал печатными буквами?

— Никто.

— Я не о том. Кто у вас составлял ярлыки, надписи на ящиках, объявления?

Штальберг подумал.

— Кладовщик, — сказал он. — На складе ярлыки пишет кладовщик, Никифоров.

— Грамотный?

— Три класса.

Морозов записал и отложил: это была не та ниточка, но её следовало иметь.

С конвертом вышло лучше.

Штемпель стоял: «Москва, 25 мая 1915, почтовое отдѣленіе при Мясницкой части».

Морозов поехал туда и просидел в почтовом отделении полдня, разбираясь в порядке.

Порядок оказался такой: письма, опущенные в ящик, вынимались трижды в сутки и штемпелевались на месте, с указанием часа. Час на конверте был проставлен: шесть часов пополудни.

Стало быть, письмо опустили в ящик двадцать пятого мая между двумя и шестью часами.

Морозов взял план и обошёл все ящики, приписанные к этому отделению.

Их было одиннадцать.

Он обошёл их за два дня, и обход этот был из тех, о которых в отчёт не пишут: чиновник следственной части при штабе округа ходил по московским улицам и смотрел, где висят почтовые ящики.

Двое прохожих спросили у него дорогу.

Один городовой посмотрел с подозрением.

На девятом он остановился.

Девятый ящик висел на углу Мясницкой и Милютинского переулка, в трёхстах шагах от конторы Штальберга и Функа.

Морозов постоял перед ним и подумал вещь, которую после записал в тетрадь.

Человек, посылающий анонимную угрозу, обыкновенно опускает её подальше от себя. Так делают все: это первое, что приходит в голову.

А тот, кто опускает её в трёхстах шагах от того места, где сидит адресат, либо очень глуп, либо очень занят.

Или живёт рядом и другого ящика не знает.

Ящик этот Морозов взял под наблюдение — не для дела, а чтобы понять, кто им пользуется.

Три дня подряд агент, выпрошенный у Пересветова, сидел в чайной напротив и записывал.

За три дня к ящику подошло сто девять человек.

Из них восемьдесят с лишним — жильцы окрестных домов и служащие контор с той же улицы.

Морозов посмотрел этот список и отложил: искать в нём было бесполезно, но он оставил его при деле, потому что за два года выучил — список, бесполезный сегодня, через месяц может оказаться единственным.

Через месяц он в него и вернулся.

Июнь между тем шёл, и шёл дурно.

Дела в отделении Морозов вёл по вечерам, как условились с Пересветовым, и вёл их всё хуже: в июне на его столе лежало одиннадцать производств, и по семи из них он не сделал за месяц ничего.

Бекетов, отдавая ему очередную стопку, сказал:

— Александр Петрович, вы себя надорвёте.

— Не надорвусь.

— Надорвётесь, — сказал Аполлинарий Львович. — Вы третий месяц работаете в двух местах и спите четыре часа. Я это вижу по вашим бумагам: у вас в постановлениях появились описки, а прежде их не было.

Морозов посмотрел на него.

За два года это был первый человек, заметивший в нём усталость по формальному признаку — и, что характерно, единственный, кто сказал об этом прямо.

Двадцать четвёртого июня дело сдвинулось, и сдвинулось от книги.

Всё это время Морозов не переставал думать о книге подрядов, и на третьей неделе задал себе вопрос, который следовало задать в первый день.

Зачем её взяли?

Конторская книга подрядов — не деньги и не ценность. Продать её нельзя. Уничтожить сведения о подряде она не поможет: те же сведения лежат в интендантстве, у нотариуса и в банке.

Значит, брали не для того, чтобы уничтожить.

Значит, брали, чтобы прочесть.

Он проверил себя простым способом: спросил у Штальберга, что было бы, если бы книгу просто сожгли.

— Ничего, — сказал тот. — Мы бы восстановили её за неделю по счетам и по копиям.

— То есть уничтожение вам не вредит.

— Нисколько.

— А что вредит?

Штальберг подумал.

— Если её прочтут, — сказал он медленно. — Александр Петрович, у нас там всё: у кого закупаем, почём, в какие сроки. Это, если по-честному, вся наша торговля на четырёх годах.

— Роберт Иванович. Что в этой книге про апрельский подряд?

— Подряды, — сказал Штальберг. — За четыре года. Кому, что, на какую сумму, в какие сроки.

— И казённые?

— И казённые.

— Апрельский тоже?

— Тоже.

Морозов положил перо.

— А что именно в записи об апрельском подряде?

Штальберг задумался.

— Число, номер, предмет поставки, срок и цена, — сказал он. — И приложение: расчёт себестоимости.

— Себестоимости?

— Мы всегда пишем, — сказал Штальберг. — Егор Егорович так завёл: против всякой цены — во что нам обходится. Иначе, говорил он, через год не поймёшь, отчего согласился.

Морозов очень медленно откинулся на спинку стула.

— Роберт Иванович. Вы взяли подряд на сто восемьдесят тысяч, дав на восемь процентов дешевле прочих. Во сколько он обходится вам?

Штальберг помолчал.

— В сто тридцать четыре, — сказал он.

— То есть вы имеете сорок шесть тысяч.

— Имели бы, — сказал Штальберг. — Ежели бы выполнили.

— А цена, за которую вы взяли, — она справедливая?

— Она рыночная, — сказал он и тут же прибавил торопливо: — Александр Петрович, я вам объясню. Это не обман. Резина с осени подорожала, а мы закупили её весной, до подорожания, по старой цене. Оттого и вышло дёшево.

— И об этом знали?

— Об этом знали двое: я и Егор Егорович.

— И книга подрядов.

Штальберг посмотрел на него — и Морозов увидел, как до человека дошло.

— Господи боже мой, — сказал он.

Дальше пошло быстро.

Морозов взялся за то, за что следовало взяться месяц назад: за подряд.

Он отдал себе в этом отчёт и записал в тетради так, как записывал всякую свою ошибку: «Мѣсяцъ искалъ, кто убилъ. Слѣдовало искать, кому выгодно».

Оправдание у него было, и оправдание уважительное: он вёл дело в свободное время, при двух службах, и в первый месяц просто не имел часов.

Но за два года он выучил, что оправдание, каким бы уважительным оно ни было, не возвращает потерянного месяца.

Он запросил через полковника Ярцева — и, надо отдать полковнику должное, тот подписал запрос, не спрашивая ни о чём, — сведения о торгах, состоявшихся в апреле пятнадцатого года при окружном интендантском управлении.

Ответ пришёл через неделю.

Торги на поставку резиновых изделий состоялись двенадцатого апреля. Участвовали четыре фирмы. Победил торговый дом «Штальберг и Функ».

И в приложенном списке участников третьим номером значилась фирма, о которой Морозов до сих пор не слышал:

«Товарищество на паяхъ „Русскій каучукъ“».

Он взялся за неё.

Сведения о товариществах в этом веке добывались просто и медленно: уставы утверждались, публиковались и хранились, и всякий, у кого была бумага от начальства, мог их получить за неделю.

Бумагу дал Ярцев, не спрашивая.

За три дня установил следующее.