Он взял письмо и стал считать не буквы, а слова.

«Жиды и нѣмцы, вашъ часъ пришёлъ. Готовься, Функъ».

Восемь слов.

И в этих восьми словах фамилия адресата стояла в конце — после угрозы, отдельно, как подпись наоборот.

За два года он прочёл, по грубому счёту, сотни две анонимных писем, а за последние месяцы — ещё полтораста в следственной части.

Люди, пишущие анонимную угрозу, ставят имя адресата в начале: «Господину такому-то. Знай, что...» Это выходит само собой — человек начинает с того, к кому обращается.

А тот, кто ставит имя в конце, обращается не к адресату.

Он обращается к тому, кто прочтёт письмо после.

— Роберт Иванович, — сказал Морозов, вызвав Штальберга в тот же вечер. — Кому Егор Егорович показал это письмо?

Штальберг заморгал.

— Мне.

— А кроме вас?

— Не знаю... — Он подумал. — Он в тот день был в интендантстве.

Морозов очень медленно положил перо.

— Двадцать шестого?

— Двадцать шестого утром, — сказал Штальберг. — У нас была назначена сдача образцов. Он поехал.

— И взял письмо с собой?

— Взял, — сказал Штальберг. — Он был возмущён. Он мне сказал: покажу, пусть знают, что тут делается.

Дальше всё сошлось за четыре дня.

Егор Егорович Функ, получив двадцать шестого мая утром анонимную угрозу, поехал с ней в окружное интендантское управление — не жаловаться, а показать, потому что был возмущён и потому что полагал, что это возмутит и прочих.

Он показал её в приёмной при чиновниках.

И в той же приёмной, дожидаясь по своему делу, сидел Вершинин Пётр Кузьмич.

Свидетелей этому нашлось двое: писарь интендантского управления и подрядчик, ждавший там же.

Оба показали одно: господин Функ был взволнован, показывал письмо и говорил громко; и что при этом присутствовал господин Вершинин, который письмо прочёл и вернул со словами, что это безобразие.

— Стало быть, письмо писал он, — сказал Ярцев, выслушав.

— Писал не он, — сказал Морозов. — Почерк не его, и это установит всякий эксперт. Я полагаю, писал кто-нибудь из конторских служителей под его диктовку, а то и просто за рубль.

— Тогда что вы мне доказываете?

— Что оно отправлено из его конторы, — сказал Морозов. — И вот это, Николай Аполлонович, меняет всё дело.

Он выложил на стол план квартала.

— Ящик на углу Мясницкой и Милютинского. Контора товарищества — в Милютинском, дом одиннадцать, в ста двадцати шагах. Человек пришёл оттуда и туда же вернулся.

— Свидетель — старик из чайной.

— Свидетель никудышный, — согласился Морозов. — Один, приметы никакие, показание по памяти через месяц. В суде он не устоит. Но он не один: у меня есть ещё три обстоятельства, и все три сходятся в одну точку.

Он перечислил.

Бумага записки — писчая третьего сорта, восьмушка, обрезанная ножницами; такую же, обрезанную тем же способом, нашли при обыске в конторе товарищества.

Чернила — фиолетовые анилиновые, из тех, что стояли там в чернильницах.

И третье: из полутораста анонимных писем, прошедших через следственную часть, ни одно не было послано почтой. Подбрасывали, писали мелом на дверях, кричали в лицо.

Почтой не посылал никто.

— Отчего?

— Оттого, что почта — это медленно, — сказал Морозов. — Тому, кто хочет напугать, нужно сегодня. А тому, кто хочет, чтобы письмо получили в определённый день, нужна почта.

Он положил ладонь на конверт.

— Николай Аполлонович, вот что я вам предъявляю. Письмо опущено двадцать пятого, за сутки. Оно составлено так, что фамилия стоит в конце — то есть написано не для того, кто его получит, а для тех, кому он его покажет. И человек, его пославший, пришёл из конторы того, кто через два дня перебил у покойного подряд.

— То есть он не воспользовался погромом.

— Он приготовился к нему за сутки, — сказал Морозов. — И приготовился так, чтобы Функ сам, своими ногами, отнёс своё имя туда, где его услышат.

Прежде ареста Морозов доложил Ярцеву всё положение целиком, и доложил с той оговоркой, которую в этом деле обязан был сделать.

— Николай Аполлонович. Я вам обязан сказать, чего мне не хватает.

— Говорите.

— Мне не хватает того, что связывает Вершинина с самим убийством, — сказал Морозов. — Всё, что у меня есть, доказывает подготовку и выгоду. Ни одно из этих доказательств не показывает, что он велел убить.

— Стало быть, он не велел?

— Стало быть, я этого не знаю, — сказал Морозов. — И, по совести, полагаю, что не велел. Человек, который заранее пишет письмо и рассчитывает на сутки, не поручает убийство двум работникам за десять рублей. Он поручает им взять книгу.

— А убийство?

— А убийство, я думаю, вышло само, — сказал Морозов. — И это, Николай Аполлонович, будет самой трудной частью дела: он сядет за то, чего не хотел, и не сядет за то, что придумал.

Вершинина взяли шестого июля.

Взяли по обвинению в убийстве Функа Е. Е., в похищении конторской книги и в подстрекательстве.

Взяли его на квартире, утром, тихо; при обыске нашли две вещи, о которых стоит сказать.

Первая — книга подрядов Штальберга и Функа, лежавшая не в конторе и не в тайнике, а в письменном столе, между бумагами.

Вершинин не спрятал её и не сжёг.

Морозов после спросил у него, отчего, и получил ответ, который слышал за два года трижды в разных словах:

— Я думал, до меня не дойдут.

Второй вещью была подшивка газет за май пятнадцатого года — все московские, за все дни погрома, аккуратно сложенные по числам.

Он запирался четверо суток и сломался на пятые — на том, на чём ломаются все люди этого разряда: не на угрозах, а на бумагах.

Морозов выложил перед ним по порядку:

показания двоих о приёмной интендантства двадцать шестого мая;

заключение прозектора о трёх ударах сверху и слева и о следе от связывания;

сведения о том, что двадцать восьмого мая, на другой день после убийства, товарищество «Русский каучук» подало в интендантство новое предложение по той же поставке — с ценой на два процента ниже, чем у Штальберга и Функа;

и расчёт, показывавший, что цену эту нельзя было назвать, не зная их себестоимости.

— А знать её можно было из одной книги, — сказал Морозов. — Той, которую унесли из разгромленной конторы.

Вершинин смотрел на бумаги.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Кто?

Он молчал ещё час.

А после назвал двоих.

Это были не приказчики и не наёмные убийцы. Это были двое рабочих с его же склада, которых он двадцать седьмого мая послал «посмотреть, что делается на Мясницкой», дал по десяти рублей и велел, если удастся, принести из конторы конкурентов конторские книги.

Они пошли.

Они нашли книгу. И они нашли в разгромленной конторе избитого хозяина, который узнал одного из них в лицо, потому что тот год назад приходил наниматься.

— Я им этого не велел, — сказал Вершинин. — Вот вам крест, не велел. Они мне после сказали, и я обмер.

— И не заявили.

— И не заявил, — сказал он.

Обоих взяли через два дня, и оба сознались.

Одному было двадцать четыре года, другому двадцать девять. Оба — рабочие со склада, оба — из деревни, оба в Москве третий год.

Рассказывали они одинаково и путано.

Пошли, потому что велели и дали по десяти рублей. Пришли на Мясницкую, когда громили уже второй час. Поднялись со двора, нашли контору по номеру, стали искать книги — и в разгромленной комнате наткнулись на хозяина, который сидел на полу у стены, избитый, но живой.

И хозяин сказал: «А, это ты, Митрий. Ты у меня в прошлом годе наниматься был».

— И что вы?

Старший заплакал.

— Я ему говорю: молчи, дядя, — сказал он. — А он говорит: я тебя запомнил.

Дальше они свели его в подвал, связали ему руки его же поясом и полчаса сидели рядом, решая.

Полчаса.

Морозов записал это и после, составляя обвинительный акт, вписал отдельной строкой, потому что за два года выучил: в таких делах важно не то, что человека убили, а то, сколько времени у него было, покуда решали.