За десять лет в дворе Кузьминых умерли двое: хозяин, Иван Кузьмин, в девятьсот двенадцатом, шестидесяти одного года, «отъ водянки», и младенец в девятьсот девятом.

То есть до сентября пятнадцатого, покуда вещи в доме не было, здесь умирали обыкновенно и от обыкновенного.

Морозов записал и это.

А после спросил у священника то, ради чего, в сущности, и приходил:

— Отец Симеон. Аграфена Сидоровна перед смертью исповедовалась?

— Соборовалась, — сказал священник. — За два дня.

— Она была в памяти?

— В полной, — сказал он. — И, ежели вам это нужно для дела, скажу: она мне тогда сказала одну вещь, которая меня удивила.

— Какую?

— Она сказала: батюшка, а грех ли, ежели я на сноху сердита не за дело.

Морозов положил перо.

— И вы спросили, за что?

— Спросил, — сказал отец Симеон. — Она сказала: я на неё думала, что она у меня дедову вещь взяла. А после подумала, что и не она.

Утром он начал искать краденое.

Дознание по февральской краже вёл урядник и вёл его добросовестно: в деле было шесть листов, опрошены восемь человек, осмотрено место, составлена опись похищенного.

Урядника звали Тимофей Егорович Плахов, было ему пятьдесят три года, и он прослужил в этом стане девятнадцать лет.

Морозов, вызвав его через волостное правление, ожидал обыкновенного: усталого человека, который отвечает «не могу знать» и торопится уехать.

Плахов оказался иным.

Он приехал с сумкой, в которой лежало дело — шесть листов, сшитых суровой ниткой, — и с первых слов стал докладывать по порядку: когда получил заявление, когда прибыл, что осмотрел, кого опросил.

— Тимофей Егорович, — сказал Морозов, выслушав. — А отчего вы так подробно? По краже на тридцать четыре рубля обыкновенно пишут полтора листа.

Урядник посмотрел на него.

— Оттого, ваше высокоблагородие, что у меня в стану за зиму двадцать девять краж, — сказал он. — И ежели я по всякой напишу полтора листа, то через год я и сам не разберу, что где было. А ежели писать подробно, то через год видно, что это одни и те же ходят.

Морозов посмотрел на него с уважением.

— Вы это сами придумали?

— Сам, — сказал Плахов. — Меня никто не учил.

Опись Морозов прочёл дважды.

«Холста новаго два конца. Полушубокъ овчинный ношеный. Самоваръ мѣдный. Тазъ мѣдный. Кувшинъ мѣдный старый. Бляха мѣдная старинная. Всего на 34 руб.»

Тридцать четыре рубля.

— Тимофей Егорович, — сказал он уряднику, приехавшему из стана по его вызову. — Вы по этой краже кого подозревали?

Урядник, немолодой, обстоятельный, с бумагами в холщовой сумке, ответил не задумываясь:

— Прохожих.

— Отчего?

— Оттого, что нынче война, — сказал он. — У нас, ваше высокоблагородие, третий год по деревням ходят: дезертиры, беглые с работ, беженцы, кто хотите. Прежде-то у нас за год три кражи было, а нынче тридцать.

— И ловите?

— Одну из десяти.

Морозов записал.

— А в ту ночь чужих в деревне видели?

— Видели, — сказал урядник. — Двоих. Ночевали у Никитиных на сеновале, за пятак. Наутро ушли.

— Установили их?

— Куда там, — сказал урядник. — Они назвались, а бумаг у них никаких. Один сказал — беженец из-под Двинска, другой — с работ идёт.

Ложный след Морозов отработал за три дня и отработал честно.

Он делал это, отдавая себе отчёт, что версия ему не нравится и что именно поэтому её надо проверить до конца.

За три с половиной года в этом веке он трижды попадался на обратном: отбрасывал простое объяснение, потому что оно казалось скучным, — и дважды после возвращался к нему с потерей недели.

Простое объяснение здесь было такое: прохожие влезли в клеть, унесли что взяли, и бляха ушла вместе с самоваром.

Он объехал с урядником три соседние деревни и волостное правление, опросил одиннадцать человек и установил следующее.

Двое прохожих в феврале действительно шли через несколько деревень: их видели в Заречье, в Богданове и в Мокром. Приметы сходились: один высокий, лет тридцати, в солдатской шинели без погон; второй пожилой, в чёрном.

Они ночевали где придётся и просили милостыню.

И в Мокром, через две ночи после кражи у Кузьминых, у них видели самовар.

— Продавали? — спросил Морозов.

— Продавали, — сказал мужик из Мокрого. — Мне и предлагали. За три рубля.

— Взяли?

— Не взял. Я вижу — краденый.

Дальше их след терялся: они ушли в сторону тракта.

Морозов, впрочем, довёл и это: он через урядника разослал приметы по трём волостям и в Тверское губернское управление, и в июле, уже в Москве, получил уведомление, что оба задержаны в Кашинском уезде по другой краже.

При них было найдено: два самовара, часы и женское пальто.

Бляхи не было.

На допросе оба показали, что в Заречье действительно взяли холст, полушубок и самовар, и что в горницу не заходили вовсе, потому что там кто-то лежал и стонал.

Показание это Морозов приобщил к своим бумагам и подчеркнул последние восемь слов.

Морозов написал приметы, передал уряднику и отметил у себя: самовар был при них.

И отметил второе, о чём подумал в тот же вечер.

Ежели бы бляха ушла с ними, они предложили бы её вместе с самоваром — в Мокром, тому же мужику, за те же три рубля.

Он съездил в Мокрое вторично и спросил об этом прямо.

— Медное что-нибудь ещё показывали?

— Показывали, — сказал мужик. — Таз показывали и кувшин.

— А бляху? Плоскую такую, со зверем?

Мужик подумал добросовестно, минуты две.

— Нет, — сказал он. — Такого не было.

Он проверил и третье, чего проверять не хотелось.

Он спросил у старосты и у двух соседок, не было ли в деревне разговоров о том, что старуха Кузьмина умерла неспроста.

Разговоры были.

Говорили, как говорят в деревне всегда: что свекровь со снохой не ладили, что Пелагея при старухе была на положении работницы и что теперь-то она в дому хозяйка.

Морозов выслушал это дважды и записал, потому что обязан был.

А после проверил и отбросил: за четыре месяца болезни сноха не отходила от неё ни на неделю, ходила за ней сама, звала соборовать и на похороны созвала всю деревню.

Женщина, желавшая свекрови смерти, не выхаживает её четыре месяца. Женщина, желавшая смерти, ускоряет, а не тянет.

А после сел и стал думать.

Думал он в избе старосты, при лучине, разложив перед собой две бумаги: опись похищенного и план дома.

И думал он о том, о чём за три года привык думать всякий раз, когда в деле сходилось не всё: не о том, кто виноват, а о том, какая деталь торчит.

Торчала одна.

Двое прохожих, укравшие холст, полушубок и самовар, — это была шайка обыкновенная, каких по России в шестнадцатом году ходили тысячи. Они брали то, что можно продать за три рубля, и продавали в тот же день, в двух деревнях от места.

Медную бляху ценою в полтину такие не берут: за неё в лавке дадут пятиалтынный, а нести её через три уезда никто не станет.

А если бы и взяли — продали бы там же, в Мокром, вместе с самоваром.

Морозов написал в тетради: «Она не могла уйти съ ними. Стало быть, она не уходила изъ дома вовсе — или уходила иначе».

Двое прохожих, унёсшие бельё, полушубок и самовар, — это было понятно и объяснимо.

Непонятным оставалось другое.

— Тимофей Егорович, — сказал он. — Вы описи сами составляли?

— Сам.

— Со слов?

— Со слов.

— И вот скажите мне: как эта бляха попала в опись?

Урядник посмотрел на него.

— Сноха назвала.

— А что она про неё сказала?

Урядник порылся в сумке и достал протокол опроса от двадцать второго февраля.

Морозов прочёл.

И на пятой строке остановился.

«...а также похищена бляха мѣдная старинная, каковая лежала въ сундукѣ отдѣльно, въ тряпицѣ, и каковую свекровь моя Аграфена Сидорова хранила и никому не давала».

Отдельно. В тряпице.

Морозов положил протокол.

— Тимофей Егорович. Вы сундук осматривали?