— Надеюсь, «Алые паруса» не получатся в вашей версии через чур слезливыми?
— Чем тебе не нравится название «Ассоль»? — нахмурилась супруга, проигнорировав мой вопрос.
— Оно ни о чём не скажет будущему читателю. Да и в рассказе девушка, как мне кажется, не самый главный персонаж.
— Самый главный — это почти тавтология.
— Как скажешь, — не стал спорить я. — Но, может, сойдёмся на компромиссном варианте: «Алые паруса или Ассоль»?
— «Ассоль или Алые паруса»!
— Хорошо, согласен.
Интересно, что Ханна всё больше и больше выходит из образа закрепощённой женщины Востока, превращаясь в некую эмансипированную европейскую принцессу, если таковые бывают сейчас. И это не самый худший вариант, как по мне. Опять «почти тавтология»? Да и пусть…
Ника с улыбкой слушает наш спор и, чуть склонившись над бумагой, старательно выводит своим идеальным почерком какой-то текст.
— Не горбись! — мягко и одновременно властно напоминает девушке Ханна, и та выпрямляется.
— Вижу, что у вас сложился хороший творческий коллектив, — решаюсь пошутить я.
— Иначе и быть не могло, — наконец-то вставила своё слово Ника.
«Две училки собрались!» — пронеслась в голове мысль, но произнести не решился, а лишь улыбнулся:
— Вы так и до «Гордости и предубеждения» доберётесь.
— Да, после празднования Нового года, — в ответ улыбнулась Ханна. — Если только подготовка к речи и последующие празднества много времени не займут.
— Может, речь записать и не надо тогда заучивать? Народ в любом случае воспримет твоё участие на ура.
— Может быть. Это снимет почти все проблемы. Только давай не сегодня… Завтра или послезавтра. Сейчас у нас этот… литературный мозговой штурм.
— Ладно, — я развернулся и направился к двери, чтобы не заржать…
С Никой оказался за столом лишь через день, и сразу приступил к объяснению своей мысли:
— Речь не должна быть излишне длинной, чтобы слушатели не забыли, зачем они вообще собрались, и одновременно не должна быть короткой, чтобы люди не удивились: «Уже всё?»
— И о чём она будет?
— В целом, как и всегда: мы строили, строили и наконец, построили, ура!
— Что построили? — не поняла девушка.
— Это я пошутил неудачно. Пусть будет написано, что людям в нашем богами благословлённом отечестве с каждым годом жить становится лучше, что императоры-соправители твёрдой рукой ведут всех к светлому будущему и так далее, и тому подобное.
— Не слишком патетично?
— Даже если и так, то что? Главное, чтобы подданным нравилось. Нельзя же перед праздником говорить о проблемах с надоями и о младенческой смертности.
— Нельзя, — подумав, согласилась Ника.
— Тогда бери перо и пиши: Наши подданные! Мы вступаем в новый год с твердой верой в милость богов, с верой в духовную мощь, непоколебимую твердость и верность всех россиян, с верой в военную доблесть наших армии и флота. Всех нас объединяют надежды на предстоящие добрые перемены, но мы понимаем, что их невозможно отделить от событий уходящего года, которые были изрядно благословлены…
***
Всё прошло просто отлично. Ханна достойно произнесла речь во время городского праздника, а Елена Седьмая великолепно на торжестве во дворце. Я был рад, что и в этот раз не был припахан ни к какому официозу. Ника тоже не стремилась к излишним публичным действиям, хотя поползновения со стороны обеих императриц имелись. Каждому досталось своё.
Затем началась череда уличных увеселений. Простолюдины катались на санках с высоких горок. Дворяне устраивали покатушки на запряжённых лошадьми санях. Военные стреляли холостыми зарядами из пушек, и все вместе любовались многочисленными фейерверками.
Ближе к концу января вернулась фрейлина Каменская и неожиданно стала основательницей новой моды. Она заказала у алхимика Лина, — как я по-прежнему продолжал называть своего помощника, — несколько небольших флаконов и, разлив в них ароматические масла, подарила Ханне, двум фрейлинам и, как не удивительно, Нике. Почему двум фрейлинам, а не трём? По неизвестной причине Делянова не вернулась во дворец. Возможно, просто заболела и прибудет позже.
Нежданные подарки пришлись всем по душе, — запах масел был тонким и приятным, так что флакончики даже прикрепили к платьям, от чего каждую девушку сопровождал легкий ароматный шлейф. Почему прикрепили, а не каждый день размазывали по нескольку капель по коже? Не знаю. Кто-то сказал, что так намного лучше…
Это подхватили придворные и просто частые гости, и вскоре все женщины в столице, и даже некоторые мужчины пристрастились носить маленькие флакончики. Алхимик Лин был только рад этому поветрию. Впрочем, и я тоже, — денежки лишними не бывают.
Время разрешения от беременности приближалось, и неожиданно появилась проблема, — Ханна начала себя плохо чувствовать. Тошнота и головокружения поначалу были редки, но примерно через десяток дней стали чуть ли не ежедневными. Глядя на жену, мне тоже периодически делалось не по себе, да и маман переживала. Надо бы всем нам успокоительное попить или укрепляющее какое.
Больше всего супруга беспокоилась не о себе, а о носимом ребёнке, от чего появилась повышенная нервозность. Ни Лин, ни лейб-медик Белозерский не могли понять, в чём дело. Совместно поразмыслив, — чудо-чудесное! — они пришли к решению ограничить увлечение ароматическими маслами. Но всё было тщетно, и симптомы не проходили. Наконец, Ханне прописали постельный режим.
Ника часами просиживала рядом с подругой, отводя на сон лишь время, когда больную навещала Елена Седьмая. Фрейлинам тоже были назначены часы. Постепенно самочувствие супруги улучшилось, и лейб-медик разрешил прогулки по дворцу.
До предполагаемого времени родов оставалось полтора месяца. Удивительно, но Ханна стала чувствовать себя почти хорошо, и это событие было решено отметить. Елена Седьмая пригласила на торжество самый узкий круг аристократов. Статс-дамы и фрейлины обеих императриц присутствовали по умолчанию.
Для проведения мероприятия выбрали дневное время, чтобы чад от свечей случайно не повредил Ханне. По той же причине отсутствовали музыканты, кроме одного лютниста, сидевшего в соседней комнате, откуда из-за открытых дверей доносилась негромкая музыка. Я выразил маману искреннюю благодарность за заботу.
Все просто излучали радость, что недавняя тревога рассеялась, и можно вздохнуть с облегчением. Наконец, и я расслабился, и даже позволил шутить, рассказывая анекдоты…
— Какая гадость эта заливная рыба! — неожиданно воскликнула Елена Седьмая и, нисколько не беспокоясь об этикете, выплюнула что-то прямо на тарелку, немедленно став объектом всеобщего внимания.
Статс-дамы вскочили и подбежали к императрице. За ними подтянулись и фрейлины, и вскоре вокруг монарха образовалась целая толпа. Гости тоже решили проявить верноподданнические чувства и присоединились к всеобщей неразберихе. Вызвали лейб-медика, и он удалился с Еленой Седьмой. За ними пошли и я с Ханной, и ещё некоторыми.
— Не расходитесь, — уже находясь у дверей, повернулся я к остям. — Мы скоро вернёмся.
Минут через пять мы возвратились, оставив мамана отдыхать в своих покоях. Обед продолжился, но уже не в прежней весёлой обстановке, да и в меньшем составе, поскольку статс-дамы и фрейлины Елены Седьмой почти за благо находиться рядом с ней…
— Императрице дурно! — воскликнула Ника, и немногочисленные раздающиеся голоса мгновенно умолкли.
Теперь все взгляды сосредоточились на Ханне.
— Я принесу микстуру! — фрейлина Каменская резко встала и бросилась вон.
Лейб-медика Белозерского долго ждать не пришлось, и, осмотрев императрицу, он распорядился и её перенести в постель.
Настали тяжёлые дни. Ханне становилось то лучше, то хуже. Служанки держали большие чаши в руках на случай внезапной тошноты. Я, Ника, фрейлины сменяли друг друга каждый час. Лейб-медик вообще поселился в одной из соседних комнат, чтобы быть поближе к обеим императрицам. Хорошо хоть, что Елене Седьмой уже значительно лучше. Меня тоже первое время подташнивало, но, возможно, это нервное.
