— Держись, — я подхватил его за ворот. — Только дорожки. Больше ничего.

Он кивнул, зубы скрежетнули.

Настя пошатнулась. Лицо белое, губы посинели. Я вырвал свет из клинка и вспыхнул рядом с её плечом. Это не лечило, но тепло разогнало липкий холод. Она судорожно вдохнула, будто вынырнула из глубины.

Мы приближались к центру. Сфера сияла всё ярче, её тепло прорывалось даже сквозь гул холода. Тени тянулись к нам со всех сторон, но не решались войти в её радиус. Кирина сумка светилась тревожно-красным — его концентратор пламени был на грани.

Я понял: дальше — её шаг. Сфера ждала Настю.

— На три, — сказал я.

Мы собрались в пружину. Вдох — и всё вокруг будто сжалось, дымная библиотечная тьма подвисла над полками, глядя на нас миллионом немых глаз. Я поднял ладонь: раз. Механически — без слов — опоры под нами задрожали и пошли вверх, превращаясь в наклонные дорожки с высоким бортом. Мы скользнули, как по поручням: я первым, плечом прикрывая Настю, за спиной шуршал металлический вздох — Ольга довела край до следующей опоры.

— Два, — выдохнул я.

На правом фланге воздух стукнул, будто ударили ладонью по воде, и развернулся тугой полотнищем. Тени, уже прыгавшие в нас косыми линиями, расползлись, потеряли форму, как чернила в стакане. Это был миг — и его хватило.

— Три!

Я прижал к груди отполированный лист и поймал на нём золотой блик от сферы. Зайчик света прыгнул в самую плотную черноту, прямо в её щёлевидное «лицо». Край сгустка вспух и закипел, разошёлся серой бахромой — коридор распахнулся. Мы ворвались.

Потолок вздрогнул, сверху сорвалось семь фигур сразу, единым чёрным пологом. Время сделало шаг в сторону. Я успел только ругнуться, а Ольга уже взметнула к ним веер тончайших пластин — они улеглись под куполом, поймали отражение сферы и разорвали тьму на полосы. Стаю разнесло, она шлёпнулась по краям, захрипела инеем.

Кир сзади хрипло пыхнул — не жаром, светом. Пятна тусклого огня вскрыли пол, как лунные лужи. Тени поёжились, отказались наступать в сияние, и мы получили ещё две секунды — целую вечность.

— Держи, — шепнул я Насте, не оглядываясь. Её пальцы холодные, деревянные, но в них появилась упругая тяжесть — как в струне, которую подтянул настройщик. Она кивнула, лопатки сжались; в движении пропала та болезненная дрожь, что выдавала её крайнюю усталость.

Мы пересекли невидимую черту — тепло от сферы стало явственным, как дыхание живого существа. Тени отступили на шаг — и тут же пошли клином. Я развернул зеркальный лист, направив свет в их глаза — полоса чёрного света смялась, но из-за полок уже кралась новая, толще и тяжелее, как морская волна. В спину мне ударил холод — чья-то рука, выжженная до кости. Я взвыл и рубанул клинком, не по телу — по собственному отблеску: грань запела тонко, и тьму повело.

— Ещё шаг, — сказал я ей. — Теперь ты.

Настя подняла руку. Она дрожала, но не гуляла — как у арфистки на взятой ноте. Я понял, чего не хватало, и, зная цену, всё равно щёлкнул искрой у её пальцев — короткий, «дорогой» свет, как запал. Она даже не посмотрела на меня — только вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду, и коснулась сферы.

Щёлк.

Не громко — словно в сумраке читальни включили настольную лампу. И в то же мгновение зал выдохнул. Свет не рванул — расправился. Пульса больше не было: золотая тишина, ровная, как гладь озера, разошлась от центра, лёгкой пылью легла на полки, на нас, на воздух.

Тени не взорвались. Они поблекли. Сначала — по краям, как старые фотографии, что забыли на солнце. Потом — середины. Их шипение не стихало — исчезало, как если бы у тебя из ушей вытягивали ватный шум. «Колокола» наверху перешли с опасного дребезга на прозрачный перезвон. Стало слышно, как где-то высоко падает одиночная пылинка — и это было самым громким звуком мира.

Я опустил зеркальный лист. Он уже не был нужен. Вокруг нас на полу оставались «пятна холода» — пустые тени без хозяев; они быстро таяли, как иней на стекле, когда в комнате распахивают шторы.

Сфера тем временем… села Насте в ладонь. Не как вещь — как ответ. Как если бы её рука и этот свет давно были знакомы и наконец совпали в одном «да». В воздухе, будто из бесцветного стекла, выточился кристалл — тонкая линза с золотой нитью внутри. Я почувствовал, как от неё идёт мягкое тепло, не обжигающее, а выравнивающее. Барьер рядом с Настей сам собой стал плотнее по краю, как стекло, прошедшее шлифовку: грань чистая, чёткая, в неё не протиснуться.

— Дай, — попросил Кир тихо. Он протянул руку — не за кристаллом, за воздухом возле него. Пальцы перестали дрожать. Огонь в его крови перестал «цвести» болью; я видел это по глазам — бешеная искра уступила место ясному теплу.

Ольга опустилась на ступень пьедестала, дышала через сжатые зубы, но лицо у неё было светлее. Она позволила себе роскошь: коротко закрыла глаза, и улыбка резанула губы, едва заметная, как блик на стали.

Я стоял и слушал в себе пустоту — ту самую, что приходит после ключевых боёв. Только теперь она не требовала платы. Основной удар приняла сфера, и отдала его туда, куда надо — в Настю. Я это почувствовал — как щелчок по пальцу, когда струна берёт верную ноту.

Настя посмотрела на меня. Не снизу вверх, не боком, не через ресницы. Прямо. Впервые.

— Спасибо, что довёл, — сказала она просто. Голос не дрожал. И после крошечной паузы: — Я смогу. С этим — смогу.

Она держала линзу легко, как держат чашку тёплого чая после мороза. И свет вокруг нас стал ровнее, будто кто-то в этой библиотеке наконец настроил всю ламповую проводку: ни мерцания, ни провалов. Я шагнул в сторону, проверил периметр — то, что минуту назад было «мёртвыми тень-лужами», исчезало, не оставляя даже инея. Полки снова становились просто полками.

Я поднял два зеркальных листа, что успели сползти к краю, сунул за плечевой ремень — пригодятся. Кир сжал и разжал пальцы — дрожь ещё была, но «каналы» не горел. Хороший знак: обошлось без критических повреждений.

— Тебе идёт, — бросила Ольга Насте, кивком указывая на кристалл. В её голосе не было ни иронии, ни привычной колкости, только признание. — Береги руки. Он, похоже, любит тянуть тепло.

— Будем греть, — отозвался Кир, попытался улыбнуться и всё же улыбнулся нормально, почти по-старому. — Я посижу в роли печки. Хоть раз — по назначению.

Мы позволили себе ровно три вдоха тишины. Я прислушался к залу — перезвон успокаивался, свет утихал до лампового, ровного. И как только показалось, что всё улеглось, где-то высоко, в сводах, простонало дерево. Не жалоба — напоминание. Лабиринт услышал. Сделал пометку. Перевернул страницу.

— Встаём, — сказал я тихо. — Не задерживаемся.

Настя спрятала кристалл у ворота, так, чтобы касался кожи. Свет крошечным отблеском прошёл по её ключице и погас — остался только лёгкий, тёплый шлейф, едва заметный глазу, зато чувствительный кожей. Я отметил: барьеры теперь ложатся у неё ровно, без тех мельтешащих сполохов, которые выдавали напряжение и «дороговизну». Значит, платим меньше. Значит, живём дольше.