— Ранят не слова, а осознание их правильности, — парировала я тихо. — Лишь когда мы осознаём, что в чужих речах есть доля истины, мы принимаем их близко к сердцу, иначе — отвергаем. Вам нужно было раньше решить эту проблему.

— И как по-твоему? Талрем связал меня клятвой! Нарушение клятвы лишит меня сил, — произнесла она хрипло. — Некому будет заботиться о лесах и душах…

— Насколько они нуждаются в вашей заботе? — уточнила я мягко. — Может, ваши «дети» выросли и пора их отпустить?

— А новые души? В мире будет ещё много несчастных девушек, чьи души изранены!

— Людей нужно учить справляться с душевной болью, а не вырывать её полностью. Душевная боль — часть нашего существования. Без неё мы не были бы собой. Без неё не было бы доброты, любви, привязанности. Благодаря боли мы можем заботиться о тех, кого мы любим. Отбери у нас душевную боль — и мы превратимся в жестоких кукол.

Хранительница смотрела на меня с обидой. Я посмела подвергнуть сомнению сам смысл её существования. Но ведь это действительно так. Она подарила Талрему надежду. Он увеличивал свою мощь более трёх столетий, он лелеял свою боль, а сама Хранительница словно раздувала её мехами.

— Я не нужна этому миру? — спросила она, и я ощутила, сколько боли в её словах.

— Вы нужны нам, — произнесла уверенно и взяла сестру за руку. Кивнула в небо. — Нужны вашему внуку. Возможно, нужны и дочери, что была лишена вашей любви. Жить нужно не вечным. Жить нужно здесь и сейчас.

Нечеловеческий, пронизывающий визг пронёсся по залу. Я вскрикнула, почувствовав, как из ушей хлынула кровь. Сестра заплакала, упав на бок и поджав колени к животу. Аяна вошла в силу, нашла нас взглядом.

— Отродье Эндервудов, — прозвучал её голос, такой проникновенный, словно вырывался не из её горла, а из пасти великана. — Вы все должны были умереть!

Она бросилась на нас. Хранительница вышла вперёд. Протянула руку, но Аяна лишь усмехнулась.

— Во мне больше нет боли — ты забрала всё. Лишь ненависть и злость.

Да, потому что когда уходит боль, всё, что нам остается, — это ненависть и злость. Боль рождает доброту. Её нельзя забирать! Лишь с ней мы можем понимать, насколько ценна жизнь. Насколько ценно каждое мгновение…

— Ты права, — кивнула Хранительница. — Но я могу отдать тебе то, что поможет тебе обрести покой.

Аяна стушевалась, посмотрела испуганно, а затем…

Захрипела. Пугающе громко, потому что из рук Хранительницы хлынула белая магия. Яркая, ослепляющая. Она рванула к источнику Аяны, и та, выгнувшись, приходила в себя, пока её источник наполнялся новой, живительной силой.

Силой Хранительницы.

Та отдавала всю себя без остатка, лишалась способностей, питавших её столько столетий. Аяна вспыхнула белым светом и… исчезла, переместившись в неизвестном направлении. А бывшая Хранительница рухнула на колени, полностью обессиленная. Казалось, она даже постарела — теперь женщине передо мной было не вечно тридцать, а за пятьдесят. Я подползла к ней и проверила пульс, но в этом не было необходимости: она сама посмотрела на меня светлыми, усталыми глазами.

Она простилась со всем, что ей было дорого, но главное — со всей силой, которой владела.

Почти безграничной, всеобъемлющей. Я не полагаю, что она просто так в один миг передумала из-за моих слов, нет. Скорее, она начала сомневаться много лет назад, после рождения дочери. И слова Яра, его ярость в отношении неё при последней нашей встрече тоже были немаловажными. Она наверняка сомневалась все эти десятилетия. Она слишком долго жила, чтобы не устать от бытия, чтобы не потянуться к чему-то простому и человеческому.

— Теперь Аяна — Хранительница. Сила Хранительницы будет сдерживать её злость и ненависть, ведь моя сила не властна над всем живым. Теперь она будет помогать другим — таким же обесчещенным девушкам, лишённым иного пути.

— Спасибо, — прошептала я с благодарностью и посмотрела вверх.

Чёрный дракон уступал огненному. Яр теснил Талрема — теперь уже смертного, пусть и сильного дракона. Но принц справится. Это я знала точно.

Боль в ушах нарастала, как и во всём теле. Краем глаза заметила, как некромантка сбежала. Вздохнув, я легла рядом с Хранительницей. Она подложила руку мне под голову и убрала с лица фиолетовую прядь.

Сознание покинуло меня.

Я пробуждалась. Всё тело ломило, но это можно пережить, ведь я сразу же почувствовала привычный можжевеловый запах, а затем ощутила сильную ладонь на своей талии. Губы мужа тронули мой подбородок и прошлись наверх, к виску.

— Проснулась?

— Да, — выдохнула облегчённо и открыла глаза, тут же награждённая сладким поцелуем.

Его тепло — всё, что мне нужно. Я обняла Яра, продолжая его самозабвенно целовать, ощущая дрожь во всём теле и пробуждающееся желание. Яр отстранился первым.

— Как себя чувствуешь?

— Сносно, — кивнула я и теперь всё-таки огляделась.

Мы лежали в спальне, причём в спальне принца, которую я успела запомнить ещё при первом посещении. Грудь Яра была перебинтована, на скуле — тонкая полосочка, судя по всему, оставшаяся после глубокой раны, но главное — что он жив.

— Ты победил Талрема?

— Я не собирался его убивать, хотя нанёс ему многочисленные раны — впрочем, и он в долгу не остался. Мы забрали у Вильгельма его клинок — я смог нанести рану Талрему и ослабить его, думаю, только благодаря этому и выжил.

— Ты опять рисковал жизнью ради меня, — тихо произнесла я. — Ты постоянно спасал меня, не просил ничего взамен, давал мне выбор. Спасибо, ваше высочество.

— Помнишь, что я тебе говорил о благодарности? — мягко улыбнулся Данияр. — От тебя она мне не нужна. Ты — самое дорогое, что у меня есть, Джесселин Эндервуд. Я мог бы тысячу раз признаться тебе в любви, но я предпочитаю действовать, а не говорить. Но если тебе это так важно… Я люблю тебя, Джесси. Не помню, когда влюбился. Возможно, в полной мере осознал, когда перестал видеть тебя каждый день. Мир поблек, хотя остался прежним. И я был прежним, но всё остальное…

— Не имело вкуса, — кивнула я, вспомнив и свои чувства. — Ты — моя специя, Данияр Раманский.

— Как и ты моя, Джесселин… Раманская, — откликнулся Яр и запечатлел на губах поцелуй.

Тихо застонал. Я осознала, что стон был связан не только с желанием, поэтому отстранилась, бросив взгляд на перебинтованную грудь.

— Давай будем осторожны? — попросила я, и принц вздохнул, взял мою руку и поцеловал пальцы. — Так что в итоге с Талремом?

— Некромант должен был предстать перед судом. Я собирался схватить его в сети, когда почувствовал, что в нём больше не осталось магии и сил на сопротивление, но не успел: чёрный дракон упал на сломленное дерево и… ствол пронзил его сердце. Талрем мёртв.

— Сочувствую Аяне, — прошептала тихо.

— Новой Хранительнице, — хмыкнул Яр. — Не ожидал, что леди Лесана отдаст свою силу.

А я не ожидала, что Хранительница имеет такое смертное имя.

— Как она? Где? Сколько мы провели здесь времени? — засыпала я вопросами принца и приподнялась.

— С бабушкой всё в порядке. Она теперь смертна и сейчас находится у целителей. Ты проспала три дня, а я — сутки. Последние двое провёл здесь, дожидаясь, когда ты очнёшься, моя дорогая жёнушка.

Я смутилась. Непривычно осознавать себя чьей-то женой, особенно женой самого невероятного огненного дракона.

— И пока ты не уточнила про мать и сестру, сразу скажу, что они живы. Но, к сожалению, леди Ириса тронулась умом и её поместили в лечебницу. Не знаю, удастся ли ей восстановить рассудок, но вряд ли… Зато хорошие новости об Эрелин: некромантия полностью покинула её тело, видимо, оставшись в том зеркале. И раз уж я начал тебе рассказывать, то закончу ещё одной чудесной новостью: монахиня, что воспитывала тебя, тоже пришла в себя. Она в полном здравии и всё вспомнила. И очень ждёт твоего пробуждения.

Я улыбнулась. Пусть мне было грустно за леди Ирису, но… она никогда не была мне родной, а после всего, что она сделала, это меньшее, чем она могла расплатиться — рассудком.