— Не трогай. Они нестабильны.

Мы молча стояли у кратера. Запах гари, горелого металла и крови висел в воздухе. От него мутило.

— Кто он? — наконец спросил я.

— Думаю, — ответил Алексей, — очередная игрушка тех, кто возится с разумными ядрами. Видишь следы швов? Его тело не выдерживало нагрузки, и его буквально сшивали изнутри, чтобы удержать силу.

— Это не эксперименты военных?

— Нет. Слишком грубо. Военные делают из людей оружие, но не чудовищ.

Он кинул ядро в воронку, и то тихо звякнуло, покатилось вниз и остановилось, отражая пламя углей.

— Нам нельзя оставаться, — сказал он. — Энергетический след привлечёт всех тварей в округе.

Я оглянулся. Вдалеке, за обугленными деревьями, уже шевелился туман.

Он двигался слишком живо, будто знал, что мы здесь.

— Понял. Уходим?

— Немедленно.

Мы шли молча. Ни звука, кроме скрипа сапог по серому песку. Когда лагерь остался позади, Алексей заговорил:

— Теперь ты понимаешь, почему я говорил, что универсалы редки?

— Потому что мало кто выживает, — ответил я.

— Потому что сила — не всё. Если не держать баланс, она пожирает носителя.

— А этот?

— Этот уже был пуст. Там не было человека.

Я промолчал. На небе поднималась новая заря — тусклая, металлическая. И я вдруг подумал, что, возможно, те, кто придумал посланников судного дня, просто увидели будущее чуть раньше остальных.

Мы шли долго. Солнце уже поднималось, но туман всё не рассеивался, висел над землёй вязкой пеленой. Каждый шаг отдавался болью в мышцах, а запах гари и расплавленной земли казался вбитым в кожу.

Алексей молчал. Он шёл чуть впереди, опираясь на посох, будто на старую привычку, а не на оружие.

Наконец, когда до первых скал у линии старого шоссе оставалось меньше километра, он заговорил:

— Столице повезло, — сказал он, не оборачиваясь. — Очень повезло.

Я поднял голову, но ничего не ответил — ждал продолжения.

— Если бы мы не перехватили его здесь… — продолжил Алексей. — Он бы дошёл до ворот. Потом активировал ядра, и от него, от ворот, и от двух кварталов ничего бы не осталось.

Я остановился.

— Думаешь, он шёл именно туда?

— Не думаю, — отозвался Алексей. — Знаю. Они всегда идут в сторону крупных скоплений людей. У них будто программа в голове. Он тяжело выдохнул. — Точнее, в том, что от неё осталось.

Я всмотрелся в его лицо — усталое, обветренное, с копотью на скулах.

— И часто… такое?

Он посмотрел в сторону горизонта.

— Чаще, чем хотелось бы.

— Но ведь о подобных случаях не сообщают, — сказал я.

— Конечно. Кто станет писать в газетах, что в трёх километрах от столицы взрываются люди, начинённые ядрами?

— Логично, — буркнул я.

Он хмыкнул без улыбки:

— Империя держит порядок, Кирилл. Людям нужно верить, что маги всё контролируют. Что разломы под надзором. Что Архимаги стоят на страже.

Он замолчал, потом добавил тише:

— Только правда в том, что мы просто успеваем тушить пожары до того, как они добираются до домов. Или скрывать их последствия.

Ветер поднял пепел, и мы оба закашлялись. Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ощущаю страх — не перед врагом, а перед тем, насколько хрупка вся эта система.

— Скажи, Алексей, — произнёс я, когда тишина стала слишком тяжёлой, — если такие, как он, идут из разломов… значит, кто-то их туда отправляет?

Он кивнул.

— Отправляет. И кто-то делает из них живые бомбы. Не просто фанатиков — оружие, собранное из боли и силы.

Он взглянул на меня:

— Мы живём в мире, где даже монстры становятся инструментом.

Я хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Наверное, и не стоило — иногда молчание говорит больше.

Мы дошли до старой базы — укреплённого лагеря у подножия холмов. Несколько сторожевых башен, склад, пара артефактных установок непонятного назначения. Всё тихо, почти мертво.

Алексей выдохнул:

— Добро пожаловать домой. Или, как я его называю, в самое спокойное место у чёртовой дыры.

Я посмотрел на серое небо, на дым, поднимающийся вдалеке над Московским разломом, и подумал, что он, пожалуй, не ошибается.

База выглядела заброшенной, но не разрушенной. Тишина стояла такая плотная, что казалось — воздух сам прислушивается.

Ни караульных, ни следов жизни, только ветхие стены и пустые вышки, где должны были гореть сигнальные лампы.

Алексей открыл ворота артефактом, и тяжёлые створки нехотя разошлись, скрипя, словно не смазывались неделями.

Мы вошли внутрь.

— Пахнет… странно, — сказал я, глядя на обугленные доски у костра.

— Так пахнет, когда магия уходит вместе с людьми, — ответил Алексей. — Пустые места всегда тянут на себя остатки силы.

Палатки стояли аккуратно, будто их покинули недавно. Внутри — сухари, оружие, записки, даже кипятильники ещё тёплые на ощупь.

Но людей не было. Ни живых, ни мёртвых.

— И что, просто ушли? — спросил я.

Алексей покачал головой.

— Нет. Смотри на следы.

На земле тянулись десятки следов — ровные, параллельные, без беспорядка. Люди шли колонной.

— Идти могли к востоку, — сказал он. — Но зачем? Там разлом и старые укрепления, давно поглощённые тварями.

— Может, отступили?

— Отступают в сторону столицы, Кирилл. А не в сторону смерти.

Мы обошли территорию. На складе всё было аккуратно разложено: артефакты, оружие, сухпай. Ничего не забрали. Даже воду оставили. Словно ушли не навсегда, а просто «по приказу».

На столе в штабе лежала карта — с жирным крестом у самой линии Московского разлома. Рядом — аккуратно сложенные жетоны. Десять штук. По числу людей гарнизона.

Алексей молча взял один жетон, провёл по нему пальцем и сказал:

— Никогда не видел, чтобы уходили вот так. Без тел, без боя, без следов крови.

Я тоже ничего не понимал. Только чувство неправильности нарастало, давило на грудь. Словно сам воздух здесь был чужим.

— Что теперь? — спросил я.

— Осмотрим периметр и переночуем здесь, — ответил Алексей. — В темноте к разлому лучше не приближаться.

— Думаешь, они мертвы?

— Думаю, они ушли. Вопрос только — по своей воле или по чужой.

Поздно вечером, когда солнце погасло за серыми облаками, мы развели костёр в штабе. Пламя потрескивало, отбрасывая длинные тени по стенам.

— Кирилл, — тихо сказал Алексей, — если ночью услышишь шаги, не высовывайся.

— Почему?

— Потому что не факт, что тот, кто идёт, жив.

Он легонько стукнул посохом по полу, активируя тонкий защитный купол. Я не стал спорить. Ночь обещала быть долгой. Ночь давила.

Даже костёр будто выгорел не до конца — оставшиеся угли тлели, изредка выпуская тонкие язычки пламени. Тишина стояла такая, что каждый треск ветки казался громом.

Я почти задремал, когда услышал шаги. Медленные, размеренные, будто кто-то идёт не спеша, не скрываясь. Алексей поднялся первым, зажал в ладони крохотный свет — чтобы не выдать себя, но видеть хоть что-то.

— Слышишь? — шепнул я.

— Да, — коротко ответил он. — И не нравится мне это.