Мы двинулись дальше. И разлом, как учитель, который наконец увидел в ученике зерно ума, только хмыкнул — и бросил нам следующую задачу.

Мы шли по долине, где звук не совпадал с картинкой. Трава шевелилась, но это не нарушало тишины. Ветер бил в лицо — но листья висели неподвижно. И только далёкое потрескивание складывалось в узор, похожий на скверную мелодию: удар — пауза — шёпот — вспышка. Я уже знал, что такие «партитуры» здесь означают одно: впереди очередной урок.

— Слышишь? — спросил Алексей.

— Как костёр, в который закинули электрический артефакт, — ответил я.

Попугай на плече шевельнулся.

— Никогда не понимал вашу страсть к самоубийству с комментаторской поддержкой.

Первым показался жар. Сухой, злой — как из печи, набитой смолистыми поленьями. Потом свет — резкий, белый, режущий глаза. Я прищурился и увидел, как над каменной грядой рождается пламя, и внутри пламени пробегают серебристые жилы. Они не горели. Они жили. И — искрили.

Оно поднялось. Сформировалось. И стало смотреть. Птица. Крылья широкие, как два паруса, хвост — веером, перья — из чистого огня, но каждое перо перечёркнуто тонким молниевым стержнем, по которому бежали искры. Когда она складывала крылья, всё вокруг обвивала сетка из электрических нитей. Когда расправляла — воздух пел, и волосы на руках вставали дыбом.

— Огонь с молнией, — сказал Алексей. — Быстрое, злое, ещё и усиливает себя. Не вздумай разгоняться долго — пропустишь удар.

— Приятно, — буркнул я. — А есть ли у этой твари слабость?

— У таких монстров — это шов на «запеве». Перед броском она набирает заряд, огонь задерживает дыхание. На долю мгновения.

— То есть бить не по пламени, а по жиле.

— Да. Только нужно успеть.

Птица рванулась — не в сторону, а вверх. Слишком быстро. На взлёте разомкнула крылья — и сверху на нас упала сетка. Это был не дождь и не ливень. Это был тюль из молний: тонкие, но злые нити одновременно ударили в землю и камни, в воздух, в мои мышцы. Усиление на миг отключилось, как перегоревший предохранитель. Я дёрнулся, спазм прошёл по предплечью.

— Щит! — бросил я.

Алексей поднял ладонь — и воздух перед нами слипся, стал плотным. Сетка ударила по куполу, заискрила, проскрежетала как по стеклу. Запахло озоном, горящей пылью и чем-то железным — будто ржавчину грели до красна.

Птица камнем рухнула вниз. Я метнулся в сторону, и она впилась когтями в землю там, где я стоял секунду назад. Камень под ней задымился. Из-под лап ударило ещё несколько разрядов, коротких, но хлёстких. Алексей отбросил её порывом ветра, но феникс, не теряя высоты, уже уходил в новый круг.

— Сетку не нужно сдерживать, — сказал он ровно. — Она сожрёт поле. Нужно перенаправить.

— Завести на «землю»? — я кивнул на серую полосу справа. Там грунт был влажнее, местами блестел — и, если я правильно понимал местные шутки, мог тянуть на себя заряд.

— Попробуем, — Алексей посмотрел вверх. — Готовься.

Птица снова ускакала в небо. Я уловил момент — прямо перед броском её огонь переменился: не угас, но как будто притих, и на долю момента молниевые жилы заискрили чаще. Затишье перед взрывом.

— Сейчас, — сказал Алексей.

Я сжал зубы, усилился коротко — только ноги, только корпус, — и влетел в её траекторию, как в дверной проём. Она летела на меня, я — на неё. В последний миг я прыгнул вниз, под размах крыла, мазнул пальцами по камню, нашёл за что ухватиться и, разворачиваясь, ударил по правому «перу» — не по огню, по серебристому стержню. Он «звенул», слоно прошитый гвоздём.

Птица сорвалась с ритма. Крыло дрогнуло, сетка надломилась. Алексей подтолкнул её ветром в сторону серого грунта — и, когда она коснулась полосы, земля «съела» часть заряда. Искры ушли в почву и растаяли.

— Ещё! — крикнул он.

Я метнулся следом. По краю крыльев пробежали новые искры — значит, успел набрать. Я ударил второй раз — точечно, по месту, где жила входила в плечо. Атака врага сорвалась. Пламя дрогнуло и… вдохнуло. Огню нужен воздух, я это почувствовал кожей. Значит, сейчас.

Я ударил третий раз — уже с рывком, с проворотом бедра, всем телом. Чётко по шву.

Птица завизжала. Это не был звук, к которому готовишься. Это был удар током в позвоночник; мир на миг стал белым. Я моргнул — и увидел, как феникс дернулся и выронил часть сетки. Одна «струна» упала на землю рядом, прожгла канавку и затихла.

— Держится, — процедил Алексей. — Сильная.

Феникс взял высоту, но уже не так ровно. Молния текла по жилам рваными, неровными «кусками», огонь мигал. Он складывал заряд, но огонь мешал — как два несогласованных сердца. Ему нужно было вернуться в ритм. Значит, мы должны не дать этому случиться.

— Сбей ему «дыхание», — сказал Алексей. — Сверху.

— Я не птица.

— Ты — универсал с усилением. Прыгни.

— Умрём от собственной глупости, — поставил диагноз попугай. — Но хотя бы интересно.

Я вдохнул и ускорился. Два шага — усиление ног — прыжок. Воздух подхватил, но это не Алексей — разлом. Я почувствовал порыв, он вынес меня чуть выше, чем я мог рассчитывать. Феникс шёл мне навстречу. Я поймал его правую жилу глазами — тонкую, как струна, — и ударил ладонью сверху вниз, как по проволоке. Руку свело. В глазах потемнело. Но жила лопнула.

Птица закрутилась вокруг своей оси, навалилась на оставшееся крыло и кувыркнулась к земле. Алексей успел слегка смягчить удар. Я приземлился плохо, ощутив отдачу в ногах, но устоял, сглотнул горечь и крикнул:

— Добиваем!

Феникс поднялся — но уже вяло. Искры бегали по нему разрозненно, как по мокрому ножу, огонь не мог схватиться в единый факел. Я увидел, как на стыке грудных перьев серебристая «шина» мигает: включается — гаснет, включается — гаснет.

— Туда, — указал Алексей.

Я рванул, шаг, рывок — и ударил разом: коротко, точно, на третьем мигании, когда жила давала сбой и огонь делал вдох. Кулак вошёл в «шину» с хрустом. Она лопнула, как стекло, но без осколков — разъехалась искрами.

Феникс тряхнул крыльями, разметал воздух и распался. Огонь, лишённый «каркаса», расползся, как ткань без нитей. Он ещё пытался держаться — но был уже не организмом, а пламенеи. Факел подпрыгнул, захлестнул сам себя, изошёл паром и затих.

На земле остался круг обожжённого камня. И несколько тонких, обломанных серебристых жил, похожих на оплавленные струны. Они ещё искрили — осторожно, как дурные воспоминания.

Я сел на корточки. Пот с меня тек ручьём, сердце стучало в рёбра, как кулак в дверь. Пальцы дрожали. В предплечье время от времени пробегали «иголки» — эхо удара.

— Живы, — сказал Алексей и тоже присел. — Запомни: у молнии всегда есть цепь. Разрываешь — огонь остаётся один. А огонь один — это всего лишь топливо.

— Не говори так о моих родственниках, — пробормотал попугай. — Я птичка, мне обидно.

Я усмехнулся, вытирая лоб.

— Идём? — спросил.