Мы двинулись к выходу между стеллажами — там, где тьма ещё минуту назад жила собственной жизнью, сейчас был просто полумрак и запах старой бумаги. На торцах полок тлели странные выжженные метки — теперь в их линиях не было ледяной смазанности, они стали яснее, будто кто-то протёр стекло. Я не понимал языка, зато понимал смысл: «Принято».

На пороге оглянулся. Сфера уже не парила — её место заняла пустота, но пустота с остаточной теплотой, как тёплый круг на столе после снятой чашки. Я кивнул — не залу, не камням, не воздуху. Себе, им, этой дороге.

— Пошли, — повторил я.

И библиотека, только что гудевшая светом, стала снова просто залом с полками. Но внутри — у нас — горела маленькая, аккуратная лампа, которую можно унести с собой.

Свет в библиотечном зале угасал постепенно. Золотая линза у груди Насти больше не сияла ярко — лишь мягко тлела, превращая окружающее пространство в тусклый, ламповый сумрак. Металлические «колокольчики», ещё недавно трезвонившие от каждого движения теней, умолкли, и тишина вернулась. Но это была не мирная тишина — скорей пауза в дыхании чего-то большего. Лабиринт словно набирал силу.

Стеллажи вокруг не обрывались резко — они плавно расступались, открывая пролёт. Казалось, будто из стены вырвали целый кусок мира, оставив зияющий разлом. Мы вышли на выступ-балкон, и сразу изменилось всё. Под ногами — камень, сухой, шероховатый, будто натёртый песком. У края — невысокий борт, всего по щиколотку, а дальше — провал.

Я сделал шаг ближе, заглянул вниз — и дыхание перехватило. Там не было пустоты. Пропасть кипела, как перевёрнутое небо в грозу: клубы чёрного тумана, в которых шевелились огромные тени; короткие вспышки молний вырывали из хаоса фрагменты — то лестницу, обрывающуюся в никуда, то арку, словно обгоревшую и оплавленную, то силуэт чего-то колоссального, слишком медленно поворачивающего голову. Звуки тоже были чужими: треск, будто лопаются балки; звон металла; вой ветра, переходящий в шёпот.

Впереди тянулся мост. Узкий, будто ребро, из тёмного камня. Две ступни в ширину, местами с низкими бортиками, а дальше, ближе к середине, и те исчезали. Поверхность была разная: гладкая, почти стеклянная, с длинными прожилками, и шероховатая, зернистая. На гладких участках угадывались тонкие линии, будто от старых ударов когтей или клинков.

— Чёрт… — выдохнул Кир, и рюкзак качнулся за его спиной. Он сделал шаг, обожжённая рука дрогнула, и он едва не потерял равновесие.

Ольга среагировала мгновенно: металл вытек из её ладони в тонкий трос, на конце появился карабин. Она вбила крепление прямо в плиту площадки, проверила натяжение и протянула нам страховку. Без слов. Мы пристегнулись автоматически, каждый к своей петле.

Настя, прижимая к груди концентратор, выпустила ровное сияние. Оно не было ярким, но хватало, чтобы различать камень под ногами и полоску моста впереди. Свет будто держал нас собранными. Но стоило ему заскользить вниз, в пропасть, как тени внизу начинали шевелиться быстрее, поднимали головы.

Я подошёл к самому началу моста, наклонился и провёл пальцами по камню. Гладко, холодно. Носком проверил упор — держит, но скользит. Придётся идти носок к носку, не торопясь, смотреть только на свои ботинки и на плечо впереди. Ни вниз, ни вбок.

Первым шагнул я. Карабин звякнул, цепь натянулась, мост дрогнул под ногой. Ольга пошла следом, потом Настя, замыкал Кир. Ветер бил рывками, словно кто-то дул из глубины кузнечными мехами. Он не просто трепал одежду — толкал плечо, рвал равновесие.

На двадцатом шаге мост «вдохнул». Под подошвами поверхность едва заметно прогнулась, будто глубоко под камнем прошёл волной тихий толчок. Я застыл, чувствуя, как карабин звенит о трос.

Мы переглянулись. У Насти дрогнули губы, Ольга сузила глаза, Кир прикусил язык. Все поняли: мост живой. Он реагирует на нас.

Я сделал ещё один шаг вперёд, и холод снизу поднялся по ногам, словно кто-то приложил ледяные ладони к щиколоткам. В пропасти вспыхнула новая молния — и всё вокруг дёрнулось. Казалось, лабиринт сам затаил дыхание, ожидая, кто из нас оступится первым.

Свет у Насти на груди стал ещё тише — ровная, ламповая полоска, которой хватало только на то, чтобы видеть собственные ботинки и край камня. Всё остальное жило в полутьме: мост — как тёмное лезвие, пропасть — как кипящее чёрное море. Я ступил. Камень принял вес, под тонкой кожей подошвы отозвался ледяной ломотой. Второй шаг. Третий. Карабин позвякивал у бедра и одновременно успокаивал и бесил: если сорвусь, он успеет дернуть меня вверх — но сколько раз меня ударит о кромку, прежде чем мы остановимся?

— Держись ближе, — сказал я через плечо, и услышал, как Ольга, шагая след-в-след, едва заметно фыркнула: «Куда уж ближе». За ней, мягко переставляя ноги, шла Настя; Кир замыкал цепочку, и по редким цоканьям я понимал — он цепляет трос карабином, проверяя, что тот живой, не замёрз, и с хрустом сломается от первого рывка.

Ветер бил ступенями. Первая ступень — лёгкая, как выдох; вторая — толкала в грудь; третья — пыталась сорвать нас с места и бросить вниз. Я поймал ритм и шёл на «пустых» промежутках, но не по счёту — по телу. Когда воздух отступал, мы делали два коротких шага; когда налетал — прижимались к узкому борту моста голенями, переносили центр тяжести вперёд и стояли. Это был не марш — это было терпение, размазанное на миллионы микродвижений, в которых вся команда становилась одной звериной лапой, цепляющейся за камень.

Где-то под нами лопнул воздух — тонко, как натянутая струна. Из пропасти выстрелила молния. На миг всё, что кипело внизу, вспухло белыми прожилками: рухнувшая арка, обгоревшая балка, пустые рамы окон в никуда, тень, похожая на косную птицу с расправленными крыльями. Она была слишком большая, чтобы принадлежать чему-то живому. Но в этом месте понятия «слишком» не существовало.

— Казалось бы, после «Роя» мост — праздник, — пробурчал Кир. Голос у него дрожал не от страха — от того самого холода, который поднимался из глубины и въедался в кости. — Ага. Праздник желудка лабиринта.

— Помолчи, — попросила Настя тихо. Её голос звучал не слабо — сосредоточенно. Свет у неё на груди, казалось, реагировал на ветер и порой срывался на ребро, как солнечный зайчик по столу.

Мы миновали первую трещину — едва заметный шов поперёк моста, тонкую, как нитка, белёсую линию. Я отметился внутренне: назад, вероятно, будет сложнее — трещины любят отдавать прохожему накопленное. Впереди бортики исчезали совсем. Мост превращался в настоящую кромку ножа. Сбоку больше не было ни малейшего утешения в виде каменной «щеки», о которую можно упереться голенью. Только лента, ведущая сквозь голодную чёрную пасть.

Я перестал смотреть вперёд. Вообще. Только вниз, на ботинки, на три пустых сантиметра камня впереди, на манящий, почти прозрачный отблеск Настиного света. Уши сами выставили фильтры: перестали слышать далёкие удары, перестали слышать треск. Остался только ветер и наши шаги — сухое «чук-чук» по камню. Запястья ныли от напряжения, плечи горели — обожжённая плоть под ремнями меча отзывалась острой, злой болью. Хороший знак. Боль — значит, я здесь.