— Вы что, — спросил я у Сергея, — наш разговор подслушивали?

— Ясное дело, — отвечал он, — интересно же, о чем вы там базарить будете. Сломались на пункте, что они наших девчонок использовать собрались.

— Ясно, — ответил я, — а шампанское откуда?

— Так в кают-компании и стояло в шкафчике, — сказал Виталий. — Странно, что не водка и не ром, ну да у корейцев могут быть свои обычаи.

— Что дальше делаем? — спросил я у Ираклия.

— Щас они очнутся, допросим и запрем куда-нибудь, а сами будем работать по ранее разработанной программе — полный вперед на Южно-Сахалинск.

— А если ещё кто прилетит от этого… от третьего флота?

— Тогда будем плакать, а пока работаем без выходных, — скомандовал капитан.

И мы разделились — он вместе с Виталием ушли на мостик, а мы с Серегой остались караулить вояк.

— Вначале же вы нормально беседовали, — заметил мне Сергей, — чего они с катушек посъезжали после того, как ты про Южно-Курильск сказал?

— А я знаю? — огрызнулся я, — может это слово у них как триггер в мозгу сработало… а может они изначально собирались так сделать, просто прикидывались добренькими.

Тут Джон открыл глаза, видимо он покрепче оказался, чем напарник. И начал грязно ругаться на американском сленге.

— Факинг шит, факинг фул, факинг асс, — это для начала из него вылезло, а затем последовало, — фрик, ашшол и бастард!

— Может, по делу поговорим? — выждал я минутку, — потом поругаешься.

— Вы напали на офицеров армии США, — выпалил очухавшийся Алекс, ладно, что ругаться сразу не начал, — вас будут судить и дадут лет двадцать.

— Согласен, — не стал спорить я, — когда поймают, пусть дают, а пока расскажи-ка, дружок, кто ты такой на самом деле?

Они переглянулись и засунули языки в задницы.

— Не хотите говорить? — продолжил я, — имеете право… как уж там у вас принято выражаться… вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на адвоката, все, что вы скажете, может быть обращено против вас.

— Использовано против вас в суде, — поправил меня Джон.

— Это не так уж и важно, — ответил я, — но пусть будет в суде. Значит так, гайз, щас мы вас запрем в этой вот каморке, есть-пить давать не будем — если кто надумает раскрыть свою пасть и сообщить полезные сведения, стучите в дверь. Серёга, будешь их охранять.

И мы вдвоем подняли их с пола пинками… ну и запашок от них, конечно, шел после шампанского-то. Я быстро осмотрел головы обоих, а ничего страшного там и не нашлось, только по здоровой шишке у каждого. Потом мы их затолкали в каморку, от которой у нас имелись ключи, и заперли их на три оборота.

— Если что, сигнализируй, — сказал я Сергею, — а я помогу ребятам с управлением.

4 управление Минздрава, октябрь 82 года

Опухоль у Алевтины имела место именно в том месте, которое описал её супруг — не прямо вот гигантская со щупальцами метастаз, но приличных размеров и… да, и растущая. Через месяц-другой она вполне могла перекрыть вот эту вот артерию и вон ту вон железу…

Все это я увидел своим внутренним телевизором через десять секунд после начала осмотра. Попросил повернуться её на бок, рассмотрел проблему в другой проекции, лучше не стало. Ну а теперь давай шевели мозгами, приказал я сам себе, и придумывай, что тут можно сделать.

Ничего не придумал, тогда просто включил внутреннего дурака, взял и скомандовал опухоли — на месте стой, раз-два. И она взяла и ответила, эта скотина — чего раскомандовался, я тебе не подчиняюсь. А далее у нас произошел такой занимательный мысленный диалог:

— А кому ты подчиняешься? — спросил я.

— А никому, — ответила она с ехидной усмешкой, — я боевая единица сама в себе.

— Тогда чего тебе надо, боевая единица, — перешел я к более практическому вопросу, — чтобы ты оставила в покое Алевтину?

Последовало достаточно долгое молчание (Алевтина при этом испуганно косилась на меня, из чего я сделал вывод, что часть слов я все же вслух говорил).

— Мне нужно другое тело, — наконец озвучила свои хотелки опухоль. — Иначе я умру. А ты тоже ведь умирать не хочешь, признайся?

— Конечно, — сказал я, — никто не хочет. Я подыщу тебе это другое тело. Встречаемся послезавтра на этом же месте. А пока начинай сворачиваться, чтобы я понял серьёзность твоих намерений. На полсантиметра чтоб меньше было снизу… и метастазам скомандуй, чтоб отдыхали.

— Договорились, — глухо ответила опухоль, а я успокоил, наконец, Алевтину:

— На первый раз достаточно. Послезавтра продолжим.

А тут и Сергеич подтянулся с кухни, услышав наш разговор.

— Ну чего тут, Петя? — даже Камаком меня не назвал.

— Процесс пошел, необходима еще пара посещений, — ответил я.

— Знаешь, Саша, — подала голос супруга, — мне даже как-то легче стало. А с кем это ты разговаривал, Петя?

— Не обращайте внимания, — отговорился я, — сам с собой говорил, мне так легче работать.

И на этом мы расстались, а я ещё успел забежать в сороковую больницу. Памятуя о предупреждениях Зиночки, я надел куртку с большим капюшоном, набросил этот капюшон на голову, а ещё зашел совсем не со стороны приемного покоя, а с черного хода — знал я этот метод проникновения еще со времен моей первой жизни. Обычно-то там закрыто бывало, но два раза в день через него носили нужные в работе вещи.

Добрался до третьего этажа, в палату не полез, а попросил одного паренька в больничном халате (умный мальчик, сидел и читал книжку про электромагнитные поля) позвать маму сюда.

— А сам-то чего не пройдешь к ней? — спросил он.

— С соседками поругался, — придумал я на ходу гладкую версию, — неохота опять с ними общаться.

— Тогда это будет стоить денег, — ответил умный мальчик.

Я вытащил из кармана полтинник и сунул ему, а он через пару минут привел мать.

— Ты что-то сам на себя не похож, — сказала она, когда я отбросил капюшон с головы. — Хорошо, что ты в палату не полез — там только про тебя и разговоров было в последнее время.

— Я в курсе, — успокоил я её, — тут вот какая тема — завтра-послезавтра меня наверно в Москву пошлют. На сколько, не знаю, может и надолго.

— Поезжай, сынок, — погладила она меня по голове, — надо, значит надо. А меня послезавтра выписывают, и я сразу в санаторий… физрук обещал проводить.

— Вот и славно, — обрадовался я, — я, когда вернусь из столицы, обязательно тебя навещу. Да, как дела-то, что-то болит?

— Всё хорошо, сынок, — успокоила она меня, — уже почти ничего.

— Голова не болит?

— Она у меня с детских лет болит периодически, — поведала она, — так что к этому я уже привыкла.

— А живот?

— Вот живот почти что прошёл. Никакого сравнения с тем, что было до больницы.

— А суставы?

— Побаливают, — с удивлением воззрилась она на меня, — это возрастное, не лечится.

— Когда вернешься из своего санатория, попробую что-то сделать, — пообещал я ей.

И я вернулся все через тот же черный ход в свою пустую квартиру и загрустил. Надо же, с удивлением заметило мое второе я, Нины всего день нет, а ты уже по ней соскучился. Да вот, отвечал я, прикинь — так тоже бывает.

— Давай лучше вот о чем поговорим, — предложило это второе я, — об Алевтине и её болезни.

— Давай, — нехотя согласился я.

— Ты что, на голубом глазу поверил, что опухоли могут разговаривать?

— Нет, конечно, — вздохнул я, — это был плод моего буйного воображения.

— И что дальше делать собираешься? Новое тело для нее искать? Ведь это же бред сивой кобылы… причем сивой кобылы, накурившейся хорошего такого плана прямиком из Чуйской долины.

— Нет, конечно, — отвечал я, — никакого тела я искать не собираюсь, у меня другой вариант в запасе имеется.

— Расскажешь? — с надеждой спросило оно.

— Ну слушай, раз интересно…

И я вкратце поведал сам себе, что я собрался сделать послезавтра… и не надо на меня смотреть такими злыми глазами, это не шиза… пока не шизофрения во всяком случае, а просто обкатка планов работ в режиме жесткой конфронтации с оппонентом.