Попробовать загодя вычистить тропу? Но как я узнаю, откуда вылезет очередная стая? Эти монстры не ведут себя как зверьё. Словно кто-то гонит их.

Я стиснул зубы. Ни одного решения, которое не обернётся кровью.

Киря подсел рядом, молчал какое-то время, потом выдохнул:

— Ты что-то задумал?

— Хуже, — ответил я, не поднимая глаз. — Ничего не придумал.

Он посмотрел на меня с тревогой. — Так и будем сидеть, ждать, пока снова полезут?

— А что остаётся? — я криво усмехнулся. — Если попытаюсь сделать шаг сам — половина каравана решит, что я их предаю. Если останусь — они будут ждать, когда я стану щитом. Любой выбор ведёт в пропасть.

Киря замолчал. Мы сидели в тишине, пока лес не напомнил о себе далёким треском ветки. Все головы повернулись в ту сторону. Караван напрягся.

Я поднялся. В груди было пусто. Решений не нашлось. Оставалось одно — держаться и ждать, пока судьба сама раскроет карты.

Киря нахмурился.

— Значит, сегодня они вернутся. И не с тварями помельче.

Я провёл рукой по лицу, прогоняя сонливость.

— Вот именно. Стая без вожаков — просто мясо. Но с пастухами она становится оружием. И кто-то этим оружием нас испытывает.

Он сжал кулаки.

— Но зачем?

Я лишь покачал головой. Ответа не было. Но в груди росло неприятное ощущение: это не случайность, а чья-то продуманная игра.

Командир каравана крикнул, что пора готовиться к выходу. Люди нехотя потянулись к повозкам. Мы тоже заняли свои места. День обещал быть долгим, и каждый понимал — к вечеру придётся снова держать строй.

Утро встретило нас тяжёлой тишиной. Даже птицы молчали, будто и они боялись издавать лишний звук. Дым от ночных костров стлался по сырой земле, щипал глаза и напоминал о том, сколько сил мы оставили вчера.

Караван собирался медленно. Люди двигались, как старики: кто-то перевязывал раны, кто-то шатаясь пытался приладить покорёженное колесо, кто-то просто сидел на земле, уставившись в пустоту. Лошади дрожали, потные, с мутными глазами — пару животных ночью загрызли, и это больнее всего ударило по обозникам.

Я помогал Кире закреплять телегу. Он держался бодро, но по его напряжённым движениям было видно — парня потрепало.

— Если так дальше пойдёт, — пробормотал он, — мы до столицы доберёмся только в качестве костлявых духов.

— Зато бесплатный пропуск в Академию, — ответил я сухо, и мы оба ухмыльнулись, хотя в этом не было ничего смешного.

По лагерю ходили пересуды. Кто-то кивал мне благодарно, кто-то, наоборот, шипел за спиной, будто это я сам притащил за собой всю нечисть из леса. Слова «свет» и «приманка» звучали слишком часто, чтобы не замечать.

Караванщик молчал. Он лишь проверял строи, хмурый, и, встречаясь со мной взглядом, быстро отводил глаза. Никаких обвинений больше не звучало — но и поддержки тоже. Теперь каждый думал только о себе и о том, доживёт ли он до следующего утра.

Мы двинулись в путь. Дорога вела по разломанной, ухабистой земле, лес то редел, то смыкался над головами, и каждый шорох заставлял обозников судорожно хвататься за оружие. Но нападения не было. Только редкие силуэты мелькали между стволами — слишком далеко, чтобы разглядеть, но достаточно близко, чтобы нервы напрягались до предела.

Я чувствовал, как в груди растёт тревога. Монстры не отступили. Они просто ждали.

И эта тишина давила куда сильнее, чем ночные крики и рык.

К полудню караванщик поднял руку и велел остановиться. Мы вышли к поляне, где среди зарослей угадывались старые земляные валы и гниющий частокол — когда-то тут, видно, стоял сторожевой пост. Место было удобным: с трёх сторон прикрывали низкие холмы, а неподалёку петляла река.

Караванщик забрался на возвышенность, осмотрел окрестности и, помолчав, сказал:

— Остаёмся здесь. Дальше только открытая равнина — там нас растащат в клочья. А тут хоть кое-какие укрепления остались. Мы не пойдём вперёд, пока не переждём самые тёмные ночи. Потом — двинемся дальше.

По рядам прошёл ропот. Одни облегчённо вздохнули — мысль ещё раз обороняться под открытым небом мало кому нравилась. Другие напротив нахмурились: каждый лишний день в этих местах — риск.

— Переждать? — тихо переспросил Киря, когда мы вместе подтаскивали брёвна к уцелевшему валу. — А если твари специально ждут этой тьмы? Для них же это праздник.

— Может быть, — пробормотал я, вбивая кол в землю. — Но караванщик прав. В поле нас бы смяли. Здесь хоть шанс выстоять.

Мы работали до вечера. Караванщики валили деревья, выдёргивали из зарослей старые брёвна, кто-то даже умудрился укрепить вал бочками с песком. Я помогал, сколько хватало сил. Киря прожигал корни и сучья огнём, ускоряя дело.

Когда солнце начало клониться к закату, у нас получилось нечто вроде лагеря: кольцо свежего частокола, наблюдательные холмы по бокам, дрова сложены в центре. Никто не обольщался — если сюда наведаются сильные твари или их поводырь, нас это не спасёт. Но против стаи, лишённой управления, хватит.

Я глядел на лагерь и понимал: это не победа. Это передышка. Всего несколько ночей, пока луна убывает и темнота крепнет. А дальше — снова в путь. И там уже без иллюзий: нас ждёт либо прорыв, либо конец.

К вечеру костры полыхали по периметру лагеря, но жар не разгонял холод, что сидел в каждом. Я слышал обрывки разговоров, пока обходил караул. Люди шептались, будто сами боялись услышать собственные слова.

— …и что нам эти брёвна? Если снова оборотни подгонят стаю — сметут к чёрту…

— Хоть психологически легче, чем в поле, — буркнул другой. — Хочешь — иди ночуй в чистом поле, если так уверен.

— Да толку? — третий покачал головой. — Магистров у нас нет. Только пара мастеров, и то… мастера такие, что едва костёр разожгут без трута. Если придёт кто посильнее — конец всем.

Я прошёл мимо, но они не смолкли, словно и не замечали меня. Паника держала их крепче всяких уз.

У костра Киря сидел нахохлившись, уставившись на огонь. Жезл он держал в руках, словно пытался впитать хоть крохи тепла не в тело, а прямо в душу.

— Слушай, — сказал он тихо, когда я присел рядом. — А ведь они правы. Мы на чужой дороге, под боком у самого большого разлома. Ни одного магистра. Пара мастеров, да и то старики да калеки. Если завтра придёт не просто стая, а что похуже… кто нас спасёт?

Я протянул руку к огню, позволив языкам пламени скользнуть по коже. Кожа не обожглась — я сам впитывал жар.

— Никто, — ответил я честно. — В этом и правда. Никто, кроме нас самих.

Он глухо усмехнулся.

— Звучит обнадёживающе.

Я пожал плечами.

— Эти брёвна и колья — защита, да. Но больше для головы. Человеку легче драться, когда за спиной хоть какая-то стена. Если бы мы остались в поле, половина уже бы сбежала. А так… будут держаться. Иногда этого хватает.

С того края лагеря донёсся спор, кто-то уже ругался из-за очередности дежурств. Люди были на пределе, и ночь ещё даже не наступила.

Я глянул на тёмнеющий горизонт. Луна была тонкой, как надрез ножа, и её слабый свет не давал никакого утешения. Самые тёмные ночи надвигались, и каждый здесь это чувствовал.

Ночь накрыла лагерь тяжёлым одеялом. Пламя костров, расставленных вдоль частокола, дрожало на ветру, отбрасывая пляшущие тени на свежесбитые брёвна. Где-то на краю слышались шаги караула и глухие голоса — нарочно громкие, будто люди пытались заглушить собственный страх.

Я сидел у костра, полусонный, но не решаясь закрыть глаза. Ветер приносил из темноты странные звуки: то скрип, будто кто-то царапал когтями дерево, то завывание, похожее на звериное. Каждый раз караульные вскакивали, вскидывали копья или арбалеты, а потом, не видя ничего подозрительного, возвращались на место, ещё более нервные.

Я поднял взгляд на небо. Тонкий месяц повис над кронами, и его тусклый свет едва пробивался сквозь облака.

"Сегодня ещё не самая тёмная," — напомнил я себе. "Завтра луна уйдёт почти полностью. Завтра — будет худшее. Сегодня они ещё не придут в полную силу. Могут проверить оборону, подогнать стаю, но главное — впереди."