Да иди ты в жопу, послал я его, и без тебя тошно… второе я, видимо, обиделось и перестало выходить на контакт. А я начал разбираться с сеточкой вокруг головы, мешала она ужасно. Битый час исследовал систему запоров, но так ничего и не сумел сделать с ней. А через час дверь загремела и мне было приказано следовать на выход без вещей. Привели меня в обширное помещение, напичканное разной техникой… лаборатория, подумал я, типа той, что в клинике на Мичуринском проспекте была.

— Я Энрико Спалетти, — представился он, — главный в этом заведении. А тебя как зовут? — спросил меня мужчина в очках и белом халате, Дональд тут тоже значился, но видно было, что место его шестнадцатое, сидел он возле стенки и ни во что не вмешивался.

— Петр Балашов, — ответил я и без дополнительных понуждений продолжил, — 23 года, родился в Нижнереченске, Советский Союз, закончил политехнический институт, работаю в Институте прикладных проблем Академии наук.

— У нас есть сведения о твоих не совсем обычных возможностях, — не стал продолжать тот протокольные дела, а прямо перешел к делу. — Как они появились и в чем выражаются?

— В сентябре прошлого года, — со вздохом продолжил я, — я участвовал в эксперименте под кодовым названием «Крот»…

— Mole? — переспросил он.

— Да, mole, — подтвердил я, — который под землей норы роет. Только не спрашивайте, что это за эксперимент и какие его цели — я все равно не знаю… что-то вроде волнового воздействия на человеческие ткани, точнее не знаю.

— И какая была твоя роль в этом деле?

— Монтировал электронную технику для него… если знаете, что такое КАМАК, могу рассказать подробнее. А если нет, то и бесполезно…

— Ладно, — по глазам этого товарища было видно, что про КАМАК он первый раз слышит, — опустим детали. Расскажи лучше, в чем проявились эти твои новые качества…

— Да что толку про них говорить, — попытался свернуть разговор я, — сейчас-то ничего не осталось… ну почти ничего.

— Рассказывай, — хитро ухмыльнулся этот перец, — а то ведь у нас есть большой арсенал подручных средств, чтобы твой язык развязать.

И он кивнул на столик на колесиках, он рядом стоял, покрытый белым покрывалом. Что под ним, под этим покрывалом, видно не было, так что моей фантазии предоставлялся полный карт-бланш… я быстро вспомнил такие термины, как скополамин и пентотал натрия.

— Окей, — вздохнул я, — рассказываю — металлические предметы начали прилипать к рукам, раз…

— Ко всем рукам или к определенным частям? — тут же встрепенулся Энрико (мафиози какой-то итальянский, подумал я, ладно еще, что не Коррадо Каттани).

— К ладоням, — пояснил я, — к правой руке больше, чем к левой.

— Продолжай.

— И еще у меня сам собой начал включаться внутренний телевизор… ну как рентгеновский аппарат, только без трубок и источников радиации — видел внутренние органы человека, как на картинке…

— Это у тебя постоянно работало или временами? Усилия какие-то для включения надо было делать? — задал он сразу два вопроса.

— Включалось по моему желанию, — начал последовательно отвечать я, — выключалось тоже. Особенных усилий прилагать не приходилось.

— Дальше, — потребовал Энрико.

— Ну и третий пункт — если захотеть, то можно было послать мысленный импульс, который либо восстанавливал работу определенного органа тела, либо ухудшал. Зависело от внутреннего посыла…

— Дональда ты именно таким импульсом вырубил?

— Да… — не стал отпираться я, — таким.

— А говоришь, что ничего не осталось.

— Да это жалкие остатки — все же у меня пропало после того случая…

— Рассказывай теперь про этот случай, — потребовал он.

Я рассказал в двух словах. Энрико побарабанил пальцами по столику с накидкой, потом вытащил пачку Лаки Страйк, предложил мне и, когда я отказался, закурил сам, не обращая никакого внимания на Дональда.

— И что, совсем все пропало? — уточнил он, затянувшись особенно сильно.

— Да, совсем, — вздохнул я, — на тот момент. А теперь, получается, что-то немного восстановилось.

— Кого ты успел вылечить, пока у тебя все хорошо было? — задал он вопрос в лоб.

Я прикинул в уме и решил, что полную информацию я ему сдавать не буду, ну его.

— Примерно пятнадцать человек… их имена вам ничего не скажут… хотя нет, один довольно известный артист был, Андрей Миронов его звали.

— Миронофф… — задумался он, — у нас в Америке русских артистов плохо знают. Ты мне лучше вот что скажи — неужели же ты никого из партийного руководства не консультировал?

— Вы не хуже меня знаете меры предосторожности, которые применяются при лечении советского партийного руководства, — ответил я, — пока меня проверили в десяти инстанциях, пока согласовали мою кандидатуру, пока утвердили, прошло довольно много времени. А тут и этот инцидент не к месту произошел.

— Допустим, я тебе поверил, — Энрико поморщился и тут же перешел к более предметным вещам. — Значит, мы так сделаем, Питер, — он встал и начал прохаживаться вдоль стенки, выкрашенной в мерзкий лиловый цвет, — сейчас мы тебя прогоним через все процедуры и методики, которые у нас в регламенте записаны. Не пугайся… хотя чего я тебе это говорю — в Москве же тебя наверняка чем-то подобным проверяли.

— Было дело, — не стал запираться я, — три дня подряд сканировали и зондировали. Так что я не против — заодно сравню вашу и нашу методики.

— Дональд, — наконец заметил нашего мордоворота Энрико, — сними с него эту клетку.

— А если он опять за свое возьмется? — с опаской ответил тот.

— Не возьмется, — ухмыльнулся Энрико, — правда ведь, не возьмешься, Питер?

— Даю честное благородное слово, — на автомате вылетело из меня. — А как хоть ваше подразделение-то называется, сказали бы…

— Конечно, — рассеянно ответил тот, наблюдая за освобождением моей головы от железа, — называемся мы Гавайский филиал Стэнфордского исследовательского института, проект «Звездные врата».

— Фильм такой был, — не к месту вспомнил я, — с этим, как его… с Куртом Расселом в главной роли.

— Не знаю такого, — ответил Энрико, а я тут же припомнил, что он только в 90-х выйдет, ну и ладно, — давай уже приступать. Номером первым в нашем реестре значится компьютерная томография, знаешь, что это такое?

— В самых общих чертах, — ответил я.

— Изобрел ее англичанин Годфри Лаунсфилд десять лет назад, но практически она начала использоваться только недавно — в Москве у вас наверно такого аппарата не было?

Садово-парковая архитектура

Заречье это располагалось в былинном для постсоветского времени месте под названием Рублевка. Примерно посередине между Минским и Боровским шоссе был неприметный съезд со МКАДа, а далее через пару-тройку километров и два поста со шлагбаумами самое оно, Заречье-6 называющееся. Относительно нас с Ниной, видимо, имелись соответствующие указания, поэтому охрана не особенно свирепствовала. Когда открылся последний шлагбаум, мы заехали на территорию дачи, достаточно большую.

— Нравится мне такая вот осень, — сказала Нина, когда мы выгрузились возле небольшого домика посреди вековых сосен, — когда еще не холодно и не сыро, но уже и не жарко.

— И деревья все разноцветные, — добавил я. — Пушкин про это хорошо написал в свое время.

— Да, была у него Болдинская осень, — припомнила она, — в багрец и золото одетые леса.

А нас встретил, видимо, комендант этого заведения, мужчина в полувоенном одеянии и в кирзовых почему-то сапогах.

— Балашов, — сверился он с какой-то бумажкой, — и Брагина. Две штуки… заселяйтесь в комнату на первом этаже. Ужин в двадцать-ноль-ноль в том строении, — и он показал куда-то вправо.

— А вас как зовут? — спросил я, чтобы разрядить обстановку.

— Вилор Степанович, — буркнул он, — если что-то понадобится, можете позвонить по внутреннему телефону, по номеру 02.