Оранжевая полоса прорезала тьму между нами так, будто кто-то отметил чертёж углями. Моя полоса. Я попытался ударить — не по нему, а вбок, в пустоту, чтобы сорвать захват, — но пламя, едва выйдя, послушно потянулось к протянутой ладони. Не к лицу, не к горлу — к ладони. Туда, где у него под кожей шёл по спирали чужой огонь.

— Плохой рефлекс, — сказал Тар с удовлетворением. — Тепло всегда идёт туда, где ему обещают подпитку.

Я отступил, сжимая пальцы в кулак, и разом загнал пламя обратно. Привычка многодневной охоты в разломах: «выключи» себя, когда на тебя идёт то, что питается тобой. Холод, пустота, тишина вместо жара. Я не глушил огонь, а отцепил клеммы. Оставил только крошечную искорку в глубине, как дежурный огонь на маяке.

Тар прищурился, не сразу понимая. Попробовал потянуть ещё, но тянуть стало нечего. Пламя не ушло, его просто нет. Не разлетелось по воздуху, его тоже нет. Не впиталось в воду, она давно неактивна. Оно просто перестало быть доступным.

— А вот это уже интересно, — произнёс противник. И впервые, чуть раздражённо. — Ты умеешь блокировать доступ к стихии со стороны. Кто тебя этому научил?

— Никто, — сказал я. — Сам. Когда захотел жить.

Он шевельнул пальцами, и в ответ у меня под рёбрами что-то скрипнуло, как стянутая проволока. Он не отступил, потому что привык, что огонь — пластилин. Он снова потянулся к моему пламени, но уже не мягко, а жёстко: чужой, точный захват, который я использовал когда-то на тренировке с верёвками, только теперь верёвка внутри меня.

Секунда, другая. Мир вокруг стал плоским, как глухая картинка: нет запахов, нет звуков, только скольжение подошвы по крошеву и ритм крови в ушах. Тьма, кажется, разочарованно отвалилась на полшага, ей было нечем кормиться.

— Тебе неприятно, — заметил Тар. — Я вижу. Это нормально. Пустота — противоестественна огню.

— А тебе — слишком приятно, — ответил я. — Это ненормально.

Я шагнул вбок, чтобы поставить его по диагонали, где привычно бьют, а не прямо. Он отразил атаку, как в зеркало. Я сделал шаг назад, низкий присед — он повторил, с тем же углом колена, как будто репетировал со мной годами. Пока он повторял, я зашёл ближе. Настолько, что почувствовал сухой запах его плаща — не гарь, не пот, а пыль старой печи. Близко, потому что огня между нами нет. Он не может обжечь. А я не выпускаю магию наружу.

— Скажи, — сказал Тар в ухо. — А если я буду тянуть не магию? Если я потяну… тебя?

Он попробовал надавить словами. Голос стал глубже и теплее, и внутри меня дернулся другой рефлекс — отвечать. Он стал говорить теми же интонациями, которыми когда-то со мной разговаривал Алексей: спокойными, уверенными, из тех, что заставляют не спорить, а соглашаться. «Сейчас отступим, Кирилл. Сейчас не та позиция. Сохрани себя». И это было опаснее любого огня.

— Отвали, — сказал я вслух. — Ты не он.

И ударил, но не огнём. Усилением. Плечом в его грудную клетку, с разворотом, так, чтобы укоротить ему шаг и сбить центр тяжести. Он не ждал. Он никогда не ждёт тела, когда привык брать душу. Его ноги сыграли неправильно: он шагнул туда, где рассчитывал встретить мою искру, а встретил удар. Треск, не его, а сухих крошек под его сапогом, и мы вместе завалились вбок.

Он попытался ухватиться для контратаки, пальцами за мою куртку, ладонью, за моё горло, и на мгновение его кожа стала горячей от собственного огня. Но я уже был пуст. В пустоте жару сложно зацепиться. Я расслабил шею, ушёл подбородком вниз, ударил лбом в скулу — коротко, неприятно — и тут же отпрыгнул, не давая ему закрепиться. Ближний бой в тёмном круге — глупость. Но мне не оставили выбора.

— Интересно, — шепнул Тар не мне, а своим мыслям или союзникам, которых не видно. — Он правда умеет не гореть.

— Ещё интереснее, — ответил я, — что ты без подпитки извне никто.

Я дал себе выдохнуть. Один, два. Отставил левую ногу, распределил вес тела так, как делают те, кто умеет драться без магии. Он понял. И сделал то, что делает всякий, кто привык побеждать за счёт чужой силы: попытался вытянуть энергию из меня. В грудной клетке словно закрылась дверь, под которой засосало, потянуло, как в шторм. Очень неприятно. Почти больно. И на этой почти-боли очень легко сорваться, дать искре выйти, чтобы защититься.

Я не дал. Я сжал пальцы до хруста и представил ледяную воду — не как стихию, её здесь нет, а как ощущение детства: опущенная в прорубь рука, колючие и тяжёлые пальцы, минута, когда ты не чувствуешь кисти. Пустота стала гуще. С той стороны она, должно быть, казалась стеной.

Тар вскрикнул, как зверь, которого ударили тростью по лапам. И вот тогда в нём прорезался его настоящий огонь. Не выхолощенный, не ровный, а рваный, злой. Из подмышки на секунду выбил язычок, и его лицо стало настоящим: смятое, голодное, злое.

— Хорошо, — выдохнул он очень тихо. — Тогда я возьму своё по-другому.

Он поднял обе руки, как дирижёр, и тьма за его спиной шевельнулась, будто вдохнула. На миг мне показалось, что под плащом у него появился лишний силуэт, второе плечо — как у теневых монстров, — и я понял, что он не один. Он — и то, что сидит в нём. Не огонь. То, что питается огнём.

«Вампир», пришло не очень приятное сравнение, и другая часть этой мысли достроила схему: он не пытался украсть пламя напрямую — он хотел поставить на него присоску. Оставить меня живым, чтобы питаться потом. Сколько есть. Сколько понадобится.

— Ишь ты размечтался — вырвалось у меня.

Я шагнул на него второй раз, быстрее, ниже, и ударил ногой чуть выше середины сапога, сбивая его с шага. Тело харкнуло резкой болью от удара в голень, такая боль обнуляет всякие чужие высшие планы. Он повёлся, и тут же попытался зацепить меня локтем, но я уклонился, присев, и нанес ему удар пяткой в коленный сгиб. Сустав щёлкнул не ломаясь, а срываясь. Он потерял устойчивость и в этот же миг снова попытался потянуть из меня тепло.

Я выдохнул всё, что держал, до пустоты, до состояния, когда даже мысль о жаре становится тошнотворной. И ударил огнём, но не наружу, а внутрь. Как если бы ты резко вдохнул зимой и прижёг лёгкие изнутри, на долю мгновения. Огонь вспыхнул тише шепота и тут же сжался в точку, как зрачок, на свету.

С той стороны послышался звук, похожий на срыв струны. Тар икнул и… отшатнулся. Не от меня — от самого себя. Как будто отражение в нём на секунду перестало узнавать хозяина.

— Пустой, — прохрипел он и впервые выдал страх. — Ты пустой. Как у тебя это вышло?!

— Научишься — выживешь, — сказал я. — Или сгоришь.

Я не стал ждать. Рывок, локоть в сонную артерию, ладонь на его запястье, проворот, и его кисть оказалась у меня под плечом. На долю мгновения его тело перестало слушаться чужие голоса и вспомнило о гравитации. Я толкнул. Он упал сухо, без звука. Тьма под ним шевельнулась, как зыбкая кожа на глубине. Я прижал его руку коленом и шепнул:

— Посмотри на себя.

Он посмотрел. И на миг лицо стало человеческим — испуганным, молодым, из тех, что ещё могут передумать. Потом из глаз пошёл дымок, не настоящий, а чёрная соль, которой тьма присыпает зрение. Он снова стал маской.

— Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он. — Пустота — не твоё. Она проглотит тебя же. Это не «выключить себя». Это стереть себя.