Императорская Академия Магии в Петербурге. Единственное место, где учат не просто магии, а тому, как управлять ею. Где библиотеки хранят гримуары, которым сотни лет. Где можно найти учителей… или хотя бы намёки на то, как обуздать свой ненасытный дар.

Но отец… Он никогда не согласится. Средний брат, Артемий, уже второй год грызёт гранит науки в Академии, и это бьёт по кошельку изрядно. Содержать там ещё одного сына, да ещё и «бесперспективного»? Он скорее отправит меня управлять какой-нибудь дальней заставой на краю света.

Я остановился у фонтана, смотря, как вода стекает по мраморным чашам. Чистая, упорядоченная, подчинённая воле мастера водной стихии. Не такая, как та, ржавая и мёртвая, что была в Разломе.

— Кирилл? Сынок?

Голос заставил меня вздрогнуть. Я обернулся.

Мать. Она стояла в проёме двери, ведущей в сад. Её лицо, обычно спокойное и умиротворённое, было бледным, с красными, припухшими веками. На её платье не было обычного герба — только простой, тёмный шерстяной убор. Она смотрела на меня с таким облегчением, что у меня сжалось сердце.

— Матушка, — я сделал шаг навстречу.

Она не стала ждать, пока я подойду, а сама бросилась ко мне и обняла, крепко-крепко, словно боялась, что я снова исчезну.

— Больше никогда так не пугай меня, слышишь? Никогда! — её голос дрожал. — Я думала, с ума сойду.

Я погладил её по спине, чувствуя себя виноватым. В её объятиях я снова на мгновение стал тем самым малышом, который бегал по этим самым дорожкам.

— Дети взрослеют, матушка, — тихо сказал я. — И порой совершают глупости. Прости.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони, внимательно рассматривая. Её глаза, цвета неба, были полны слез.

— Для меня вы все всегда будете моими маленькими мальчиками, — прошептала она. — И Дмитрий с его важным видом, и Артемий с его книжками, и ты… мой непоседливый, горячий Кирюша. Я не переживу, если с тобой что-то случится.

Её слова были тёплыми, полными любви. Но именно они стали тем последним камешком, что перевесил чашу весов.

Она хотела, чтобы её мальчики оставались мальчиками. В безопасности. В тепле. Под присмотром.

Но я уже не мог быть им. Я видел слишком много. Я знал, что настоящий мир — за стенами усадьбы. Он жесток, ярок и полон такой силы, по сравнению с которой наши родовые заклинания — детские искорки.

Я не мог остаться здесь ради её спокойствия. Это было бы предательством по отношению к тому, что во мне проснулось.

Я мягко освободился из её объятий.

— Всё в порядке, матушка. Я дома. И я… всё обдумал.

Она посмотрела на меня с лёгким недоумением, будто впервые заметив что-то новое в моём взгляде. Что-то твёрдое, чего раньше не было.

— Ладно, ладно, — она смахнула слёзы и поправила мой воротник с материнской заботливостью. — Иди, отдохни. Ты выглядишь уставшим.

Я кивнул и пошёл прочь, к своему флигелю. Её взгляд чувствовался у меня за спиной — тёплый, любящий, но уже не понимающий.

Я вошёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней. Сердце билось ровно и гулко.

Решение было принято. Окончательно и бесповоротно.

Я поступлю в Академию. Я найду способ. С согласия отца или без него.

Мой путь лежал не здесь, на этой ухоженной, чужой земле. Мой путь был там, где рвётся ткань мира. И я был готов пройти по нему до конца.

Следующее утро я встретил с холодной решимостью, заменившей ночную лихорадочную дрожь. Я не просто хотел, а окончательно решил. И это решение жгло меня изнутри куда сильнее любой магии.

Я дождался, когда отец закончит утренний обход поместья и удалится в свой кабинет с чашкой крепкого чая. Я вошёл без стука. Раньше я бы никогда не осмелился. Теперь же это казалось пустяком.

Он сидел за массивным дубовым столом, разбирая бумаги. Он не удивился моему появлению, лишь бросил на меня короткий, оценивающий взгляд поверх очков.

— Говори. Только кратко.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Я хочу поступить в Императорскую академию. В этом году.

Перо в его руке замерло. Он медленно опустил его, снял очки и отложил в сторону. Его взгляд стал тяжёлым и непроницаемым.

— Артемию учиться ещё два года. Его содержание, взносы, материалы — всё это бьёт по казне удела. У меня нет лишних двадцати тысяч имперских в год на ещё одного студента, особенно на того, чья польза… сомнительна.

— Я не прошу у вас денег, батюшка, — твёрдо сказал я. — Я разберусь с оплатой сам.

Отец усмехнулся — коротко, беззвучно, скептически.

— Ты? Разберёшься? Воровством? Или наёмничеством? Не смеши меня. Ты не представляешь, какие суммы нужны.

— Я представляю, — парировал я. — И я найду способ.

Мы смерили друг друга взглядами. В воздухе запахло озоном, будто перед грозой. Он видел не сына, а непокорного вассала. А я видел не отца, а очередное препятствие на своём пути.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Хорошо. Допустим, я даю тебе своё… негласное согласие. Не поддержку, заметь. А просто не возражу против твоей попытки. Но с одним условием.

Я молчал, ожидая подвоха. Он всегда ставил условия.

— До вступительных испытаний осталось три месяца. Если ты не поступишь — по любой причине: не хватит денег, не сдашь экзамен, опоздаешь, передумаешь — ты безропотно соглашаешься на то, что я выберу тебе невесту и ты останешься здесь, управлять дальними угодьями. Ты будешь делать то, что я скажу, когда я скажу. Никаких возражений. Ты становишься винтиком в моей машине. Окончательно и бесповоротно.

Условие было жёстким, почти жестоким. Он ставил на кон всю мою будущую свободу. Но иначе он бы просто сказал «нет». Это был шанс. Единственный.

— Я смогу, — выдохнул я.

— Завтра же отправляйся в путь, — добавил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника, захлопывающего капкан. — Если ты и правда настроен серьёзно, тебе нет смысла задерживаться здесь. Время твоё ограничено.

Он снова взял перо, давая понять, что разговор окончен. Я вышел, закрыв за собой дверь.

Три месяца. Двадцать тысяч имперских в год. И смертельный экзамен.

Задача казалась невыполнимой. Но в груди не было страха. Был лишь холодный, стальной фокус.

Я вернулся в свою комнату и стал собирать скудные пожитки. Всё моё состояние — немного медных монет, пара серебряных, подаренных матерью на прошлый день рождения, и трофеи из Разлома: одно уцелевшее ядро и тот самый странный обсидиановый осколок.

Я выкатил ядро на ладонь. Оно было тусклым, но тёплым. Таким, как те, что я поглощал. Но я не стал его тратить. Это был не источник силы. Это был товар.

Продажа ядер или редких артефактов.

Мысль была одновременно очевидной и пугающей. Чтобы добыть их, нужно было лезть в Разломы. Один. Без поддержки, без группы стражи, без карт и отчётов. Рисковать жизнью снова и снова, надеясь, что тебе попадётся что-то ценное, а не очередной голем.

Это был единственный путь. Быстрый. Опасный. Прямой.

Я взглянул в зеркало. Из него на меня смотрел не изнеженный аристократ, а человек с твёрдым взглядом и стиснутыми челюстями. Человек, который уже побывал в аду и вернулся.

Я сунул ядро и осколок в походную сумку, поверх запасной рубахи и сухарей.

Отец думал, что посылает меня на верный провал. Он думал, что я сломаюсь, испугаюсь, не найду денег и вернусь с повинной головой, готовый на всё. Однако привычка сдаваться не в моём характере.

Я вышел из своей комнаты в последний раз. Мне предстоял долгий путь до столицы. И первый шаг — вернуться туда, откуда я только что чудом выбрался. В мир разломов.

Я вышел на задний двор, где уже суетился конюх, оседлывая моего вороного жеребца по кличке Гром. Я не брал карету — она бы только замедлила меня. Скорость и манёвренность были моими главными козырями теперь.

Сумка с жалким скарбом и драгоценными трофеями была уже приторочена к седлу. Я проверял подпруги, когда услышал за спиной сдержанный шёпот: