— Стой, — помотал головой я, — давай так далеко не углубляться… начали же с Панасоника, вот давай на нем и остановимся.

— Хорошо, — не стало спорить оно, — Панасоник, значит Панасоник… мне, к слову, марка Сони всегда больше нравилась.

— Мне тоже, — буркнул я, — но давай уже не растекаться мыслями по древу — с Панасоником-то как вопрос решится? Не бывает же таких телевизоров, чтоб соединяли параллельные миры.

— То, что ты не знаешь о них, вовсе не значит, что их не существует, — совсем уже запредельно довольным тоном сообщило второе я, — помнишь, наверно, слова Гамлета — «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

— А если уж ты такой умный, расскажи, кто это такой, Горацио? А то я кроме этой фразы ничего про него не знаю, — попросил я.

— Легко, — неожиданно согласилось оно, — Горацио это однокурсник Гамлета по Виттенбергскому университету. Приехал вместе с ним в Данию и попал в неожиданный переплет. Но, кажется, выжил в этой мясорубке, описанной Вильямом, что было маловероятным — там почти всех закололи или отравили.

— А что там про мудрецов, можешь пояснить?

— Да пожалуйста, если у тебя время есть, — ответило оно.

— Уж чего-чего, а времени у меня сейчас предостаточно, — дал я ему карт-бланш на самые различные действия.

— Слушай тогда… фразу эту Гамлет произнес, когда объяснял своему другу Горацио то, что случилось при дворе датского короля в последнее время. В частности появление призрака отца Гамлета, сумасшествие Офелии и разговоры с могильщиками. Согласись, что призраки явно не входят в реестр того, что ожидают мудрецы.

— Соглашусь, — поморщился я, — призраки это too much, как говорит продвинутая молодежь. Но хватит на этом про Гамлета, давай про наших баранов.

— Давай, — согласилось оно, но сказать больше ничего не успело, потому что в замке заскрежетал ключ и дверь распахнулась.

И надзиратель сказал мне удивительно знакомым голосом:

— Выходи с вещами!

Вещей у меня не было, так что я просто заложил руки назад и попытался вспомнить, где же я этот голос слышал… и вспомнил через пару секунд — в джунглях возле Ла Тринидада. Да это был он самый, партизан Пабло собственной персоной, только слегка видоизменивший личность. Усов у него, кажется, раньше не было… и шрама на левой щеке тоже.

Я сделал вид, что не узнаю своего коллегу, пусть и бывшего, и вышел в коридор. А он опять закрыл камеру и показал мне направление движения — на этот раз в другую сторону, а не туда, куда меня ранее водили. Я и двинулся туда размеренной походкой, а он спустя десяток метров прошептал мне в ухо «не дергайся и выполняй все мои команды, тогда скоро будешь на свободе». Я собственно и не собирался дергаться, но после этих слов стал вести себя вдвое осторожнее.

Я кивнул ему без слов — понял, мол, не дурак — и мы продолжили наш тернистый путь по манильскому следственному изолятору. Впереди показался первый пост охраны, возле закрытой железной решетки. Пабло что-то сказал охраннику на испанском, после чего они оба заржали, и путь оказался открыт.

— Сейчас самое главное будет, — тихо сообщил он мне, — следующих охранников я не знаю, так что работать будем по обстановке. Ты как, готов работать по обстановке?

— Всегда готов, — тут же вылетел из меня пионерский лозунг, хотя был готов и вопрос, который я удержал за неуместностью — «а предыдущего охранника ты откуда знаешь?».

Еще одна решетка и целых двое филиппинцев в форме возле нее нарисовалась сразу после поворота направо. Пабло тут же начал с ними беседу на испанском, из которой я понял только два слова — сигариллос и тонтериас (сигареты, соответственно, и черт). По окончании непродолжительного обмена мнениями один из охранников, старший наверно, подошел ко мне проверил, что у меня в карманах… я покорно поднял руки и встал лицом к стене.

Ничего подозрительного он у меня там не обнаружил, но на этом не угомонился, а задал еще один вопросик Пабло, после которого тот ощутимо напрягся. Я прямо физически это понял — неправильный вопрос задали ему, судя по одеревеневшему лицу.

Ну тут он уже и сказал мне громким голосом по-английски — можешь на них воздействовать, как тогда в Тринидаде? Я подумал секунду и ответил, что постараюсь, но результат не гарантирую. А оба охранника тем временем вертели головой и пытались вникнуть в суть наших переговоров, но видимо, не сумели. А я вызвал это самое внутреннее чувство, кое дремало у меня на дне подсознания с тринидадовских времен…

Через минуту мы все вместе уже маршировали по коридору, который заканчивался третьей решеткой, а возле нее маячил еще один охранник.

— Передай им, чтоб сказали — меня ведут в центральную контору на допрос, — выдал я ценное указание Пабло, сам-то я на испанском эту фразу вряд ли вымучил бы.

Он передал, охранники слово в слово оттранслировали его на этом последнем посту, и вот путь на свободу открыт. Пабло что-то сказал этим двух сопровождающим нас лицам, и они послушно развернулись на 180 градусов, а мы завернули за угол, где стоял старенький Форд-пикап.

— Переодевайся, — бросил мне пакет Пабло, я же успел примерить на себя полосатую тюремную робу.

Я не заставил себя ждать, быстро скинул все полосатое и надел старенькие джинсы и какую-то рубашку. А потом задал вопрос, который жег меня все последнее время:

— Что все это значит, Пабло?

— Товарищи по партии поручили мне решить твой вопрос, — скупо пояснил он ситуацию, — садись и погнали — возможно, они скоро очухаются…

Ниточки с иголочками

Этот тайный канал в телевизоре Электроника наотрез отказался транслировать что-либо, кроме серого шума, поэтому я поставил чайник на плиту, заварил индийский чай со слоником и сел поразмышлять о делах своих насущных. Да, второе я решил не привлекать к этим процессам, все равно толку с него, как с козла молока.

Итак, что же мы имеем в сухом остатке, дорогой Петя Балашов… да собственно ничего плохого мы не имеем — из больших… да что там больших, огроменных плюсов у нас квартира в элитном доме, высокое положение в обществе, вхожесть к первому лицу государства, востребованность у общества в моих услугах и еще что-то… да, автомобиль типа Волга желтого цвета. Минус, собственно, один, но серьезный — неведомый недуг, диагностиро-ванный товарищем Джуной.

Стой, сказал я себе, а кто сказал, что Джуна не может ошибаться? Никто не говорил, мало того, она могла и преднамеренно слить мне лютую дезинформацию. Зачем? Да кто там поймет душу женщины, тем более такой непростой — взяла вот и напугала меня несуществующей проблемой. А это значит что? Правильно — необходимо подтвердить или опровергнуть ее слова с помощью второго независимого источника… а еще лучше, чтоб было два таких источника. Значит надо идти сдаваться врачам… лучше знакомым… лучше в клинику на Мичуринском.

Не стал откладывать дело в долгий ящик и набрал оставшийся в записной книжке номер Антона Павловича Молотова… ну то есть Симонова конечно, Молотовым я его условно окрестил из-за внешнего сходства с бывшим министром иностранных дел. Как ни странно, но трубку он поднял почти сразу же, на втором гудке.

— Это Петя такой, — сказал я ему, — Балашов.

— Привет, Петя, — рассеянно отвечал он, — слышал, что ты высоко поднялся там.

— Ну так, — не стал я подтверждать избитые факты, — где-то на уровень Уральских гор, до Пика Коммунизма мне еще далеко.

— Слушаю тебя, Петя.

— У меня небольшая проблема образовалась, — сообщил я, — по медицинской части.

— А что, сам-то ты себя вылечить не в состоянии? — удивился Молотов, — хорошо помню, как ты с той бластомой разобрался, до сих пор перед глазами стоит. Как она, кстати, носительница этой бластомы?

— Все хорошо у нее, — со вздохом ответил я, — пошла рецессия. Чего про меня никак не скажешь — как там в народной поговорке… сапожник ходит без сапог, а электрик сидит без света.