Я присел у стены, упёрся плечом в камень, дал спине почувствовать опору. Пульс стены гудел где-то в глубине — нет, не тот, что был в коридорах, другой: дробный, рваный, как дыхание после забега. Круг слышал, что здесь было. Круг радовался. Круг хотел повторения. Я улыбнулся и показал ему кулак.

— Ещё успеешь, — сказал я. — Но сегодня — нет.

Пальцы от огня саднили — не болью, солью. Я провёл ладонью по полу, собрал на коже остатки зольной пыли — чёрные, пахучие — и стёр об штанину. Тишина вернулась, но стала другой: в ней осталось место для моего дыхания. Я поднялся, проверил, что факел на нижнем выступе горит ровно, без истерик, и двинулся дальше — к краю площадки, где тьма недавно складывалась «в человека». Там, где она попробовала опустить завесу и дать мне увидеть своё лицо.

Она меня, похоже, интересовало не меньше, чем я — её.

Пепел лежал ровным озером, без малейшей зыбкости, как застывшее молоко, только серое. Сверху — крышка тьмы, снизу — вязкая сухая глубина, которая не должна была держать, но держала, если ступать осторожно. Я стоял на границе и долго не решался перенести вес: простая ошибка — и круг проглотит меня, не подавившись.

Первый шаг дался легко — слишком легко. Пепел прогнулся, будто матрац, но не рассыпался. Второй шаг — и поверхность повела себя иначе: под тонкой коркой провалилось пустое, в голень ударила сухая холодная волна, как будто меня облили тонной пыли, и пепел стал тянуть вниз, по миллиметру, без рывков, как терпеливый враг. Я перехватил равновесие, сместил центр тяжести, нашёл точку, где пружина не проседает, и выровнял дыхание. Огонь внутри сам дёрнулся, желая помочь, но я прижал его, как собаку поводком.

Слева из тьмы выехала лодка, даже не лодка, каркас. Кости, тонкие, переплетённые, продолговатая чаша, скреплённая какими-то сухожилиями, которые не должны были держаться, но держались. Киль — позвоночник. Борта — ребра. Нос — человеческая грудная клетка, перевёрнутая и вытянутая в форму клюва. На краю торчали обломанные ключицы, как крючья. Лодка скользнула, не оставив следа. За ней — вторая, третья. Никто не греб, не толкался шестами: лодки просто ехали, как по льду, хотя я слышал сухой шорох, будто кто-то тёр ладонями о мешки с мукой.

Я переступил на площадку из выступающих из пепла плит — камень здесь торчал редкими островками — и подождал, пока пепельная волна успокоится. Лодки зависли, как чайки, высматривающие рыбу. Внутри — пусто. Ни людей, ни теней. Но ощущение взгляда резало кожу, как наждак.

— Слепая гавань, — выдохнул я, сам не зная, откуда взялось слово. — Без глаз, но видит.

Тьма сверху дрогнула, словно кивнула. Я двинулся вдоль кромки, выбирая узкие каменные языки и плотные участки пепла. Каждый шаг проверял коротким отрывистым касанием носком и переносил вес только когда поверхность держала. Технику пришлось перестроить: никакого «ветра под ногами», никаких длинных прыжков, только шаги, как у старика по обмерзшей переправе. Раз в десять шагов — остановка, выравнивание дыхания, проверка огня. Я сдеержтвал его на минимуме, тускло, как тлеющую нитку.

Первая лодка повернулась ко мне носом. Рёбра скрипнули. Где должна была быть корма, вместо завершающей кости оказался сгусток пепла, спрессованный до тёмной плотности. Он дрогнул, как зрачок. Я отступил на полшага, проверил опору, и тут озеро шевельнулось: на поверхности, из самого пепла, всплыли тонкие белые руки. Пальцы длинные, как корни, без ногтей, с мягкими пепельными подушечками. Они не хватали. Они ощупывали, как кошка усами. Провели по воздуху, остановились на расстоянии ладони от моего лица и застигли в ожидании. Секунда, две. Руки опали, растворились, лодки одновременно изменили курс — и пошли дугой, отрезая мне пути к камню.

Я понял принцип. Они не видят — они чувствуют… отблески. Обрезки света в памяти, рваные куски рассветов, костров, золотой пыли на волосах. С запахами и теплом. Любая мысль о светлом — сигнал.

Я отвёл взгляд от костяных бортов, направил его внутрь черноты и приказал себе: «Не вспоминай». Ум послушался на одну секунду. На вторую выкинул картинку — как Элена разжигает маленький свет у меня на ладони, как тёпло касается кожи, как тень дрожит на её щеке. Пепел вздохнул, и лодка рванула вперёд, словно ей указали цель. Я выругался про себя — только про себя — и отрезал картинку мысленным ножом. Пусто. Чёрно. Ничего.

— Ничего, — повторил шёпотом, чтобы зафиксировать пустоту.

Лодки замедлились. Боковые встали в полукруг, центральная повела носом, как хищник, который потерял след. Пепел под их «килем» расползался тонкой рябью. В этот момент справа от меня озеро пепла вспухло пузырём, и на поверхность вытолкнуло новую тварь — не лодку. Сгусток серой пыли, скатанный в шар, с десятком тонких усиков, как у медузы. Он тянулся ко мне, не касаясь, и я почувствовал, как из груди тянет что-то лёгкое, искристое, едва-едва вспыхивающее: воспоминание, не картинка — само ощущение, как в детстве, когда папа вытаскивал меня из воды и солнце било в глаза.

Сгусток вздрогнул, оживился и поплыл быстрее.

— Не дам, — выдохнул я, как на тренировке, и загнал тепло глубже, под железную крышку. Внутри стало холоднее, но ровнее.

Сгусток замедлил ход — и погиб от простоты: врезался в островок камня, потерял форму и распался в столб пепла. Я усмехнулся и тут же запретил себе радоваться — радость тоже отдаёт теплом. Лодки развернулись зеркально. Их «зрачки» синхронно сместились, и я понял, что игра будет недолгой: они тупые, но настырные. Рано или поздно я ошибусь.

Я выбрал ближайший безопасный путь — узкая гряда плит, уходящая вглубь, к центру озера. Там, где волны пепла были ровнее, откуда шёл лёгкий поток кромешной прохлады, как сквозняк из глубокой шахты. Возможно, там выход. Возможно, ловушка. В этом круге разницы почти нет.

Шаг. Ещё. Пятки в пепел не ставлю, только носок, пружиня каждый шаг. Лодки плывут параллельно, как две волчьи тени, не приближаясь, не отставая. Кромки их рёбер едва сияют мокрым блеском, хотя влажности в этом месте нет — один порошок. Тьма сверху не ломится вниз, как прежде; она ждёт. На середине пути я почувствовал характерное покалывание — как будто кто-то пальцем ведёт по позвоночнику. Слева. И сверху. Я остановился.

Поверхность вздрогнула — и на ней возникли они: «ловцы отблесков». На этот раз не руки и не шары. Плоские, как лоскуты кожи, существа шириной с человеческое плечо, длиной — метра три, волнистые, как ленты. Они лежали на пепле, прячась в нём, и теперь медленно поднимались, наворачивая края, словно собирались свернуться в рулон. На внутренней поверхности — не присоски и не зубы, а ряды крошечных чёрных глаз, как маковые зерна, каждый — тупой и голодный. Пришедшая от них «жажда» была не о свете, а об отблеске. Они реагируют на то, что свет отбрасывает. На след.

Я понял, что это хуже, чем лодки. Лодки идут на картинку. Эти идут на сам факт, что картинка когда-то была.

Огонь дёрнулся под рёбрами — не вверх, а вбок, к плечу, где кожа помнит недавние ожоги от «Ориона». Память вспыхнула болью; ловцы одновременно вспорхнули на полметра, словно ртутные капли, и потянулись ко мне краями, чтобы сомкнуться вокруг, как конверт. Я шагнул назад — пепел взорвался пылевым грибом — и пятка ушла. Я рухнул на колено, перехватил опору, сместил центр тяжести и в последний момент перенёс вес — ступня угодила на каменное ребро. Тело удержалось, но пепел успел схватить голень липкой субстанцией. Ловцы шли. Два спереди, один справа, четвертый — со спины.