Класс замолк. А в воздухе будто похолодало.

Киря тихо буркнул:

— Приятно осознавать, что тебя официально списали в брак.

Я ответил, не глядя:

— Ошибки иногда создают новое.

Птица кивнула сверху:

— Или разрушают старое. Что, по сути, одно и то же.

Взгляд Алдебранта задержался на мне.

— Львов. Раз вы любите шутить, запомните одну вещь: Империя не нуждается в универсалах. Она нуждается в тех, кто умеет выполнять приказы.

— Учту, — ответил я.

Хотя внутри уже знал, что именно это я делать не собираюсь.

Когда лекция закончилась, аудитория зашумела — скрипели стулья, хлопали тетради, кто-то спорил о Разломах, кто-то обсуждал силу Рюриковичей.

А я сидел, слушая этот гул, и чувствовал, как в груди ещё отзываются слова Алдебранта:

«Империя не нуждается в универсалах.»

Сказано было спокойно, без злобы — но именно в этом спокойствии и чувствовался приговор.

Киря, стоявший у парты, зевнул и покачал головой:

— Ну и лекция. По-моему, он нас уже всех похоронил.

Я усмехнулся:

— Всех — вряд ли. Тебя с твоим пламенем Империя ещё как оценит. Вот меня — разве что на эксперименты.

— Не говори глупостей, — фыркнул он. — Ты пережил лабиринт. Да и универсал — это звучит... необычно. Может, не так плохо, как они говорят.

— В устах Империи «необычно» — синоним «опасно».

Анастасия стояла у окна, задумчивая, глядя куда-то вдаль.

Солнце пробивалось сквозь стекло и ложилось на её волосы мягким золотом.

— Что-то не так? — спросил я.

— Всё так, — ответила она после паузы. — Просто не люблю, когда правду выдают за оправдание.

— Про Рюриковичей? — уточнил я.

Она кивнула.

— И про них тоже. В Академии всё построено на идее, что кто-то рождается выше остальных. Это удобно.

Киря хмыкнул:

— А ещё удобно, когда эти «высшие» во время войны прячутся за спинами обычных стихийников.

Птица, до сих пор молчавшая на балке, вмешалась с привычной наглостью:

— Конечно. Удобство — основа цивилизации. Кто-то думает, кто-то горит. Ты, например, Киря, горишь буквально.

— Спасибо за напоминание, — буркнул он. — Может, и тебя как-нибудь поджарю для равновесия.

— Осторожнее, — ответила птица, — я не подаюсь жарке, я философствую.

Мы рассмеялись, но смех быстро сошёл на нет.

За окном над башнями висел прозрачный купол защиты Академии — тонкая сеть магических линий, похожая на паутину.

Красиво — и в то же время напоминало клетку.

Я перевёл взгляд на Анастасию.

Её мантия чуть сияла изнутри, как будто светилась не ткань, а воздух вокруг.

Контроль идеальный — ни перебора, ни утечек.

Так не держат обычные маги, даже благородные.

Это был уровень, о котором Алдебрант говорил — «управляющие потоки».

Значит, не просто так фамилия Хованская.

Но почему не Рюрикович?

— Ты ведь не случайно молчишь, да? — спросил я тихо.

— О чём?

— О том, кем на самом деле являешься.

Анастасия взглянула на меня. В её глазах мелькнуло что-то между предупреждением и просьбой.

— Лучше не задавай этот вопрос, Кирилл. Пока рано.

— «Пока»? Значит, когда-то можно будет?

— Может быть. Если доживём до того момента.

Она направилась к двери.

Киря проводил её взглядом:

— Ты опять копаешь туда, куда нормальные люди даже взгляд не бросают.

— А я, видимо, не из нормальных.

— Это я уже давно понял, — усмехнулся он. — Пошли, пока твой попугай не устроил лекцию о вечности.

— Поздно, — отозвалась птица сверху. — Вечность — это просто бесконечная очередь на перераспределение энергии.

Мы вышли из аудитории.

Коридоры Академии гудели, витражи отражали солнечные лучи, где-то вдали смеялись студенты.

Жизнь казалась яркой, упорядоченной, почти идеальной.

Но я чувствовал — под этой гладью что-то шевелится.

То ли тревога, то ли зов.

То самое пульсирующее тепло под кожей — не огонь, не свет, не воздух.

Просто энергия — сырая, первичная.

Она не принадлежала ни одной стихии, и именно поэтому я понимал, почему Алдебрант называл таких, как я, ошибкой.

Если это ошибка, то пусть будет моей.

Птица клюнула в воротник:

— Не хмурься, Двуногий.

— Думаю.

— Опять? Думаешь — значит, живой. Только не думай слишком громко, а то услышат.

— Кто?

— Те, кто давно ждёт, когда ты перестанешь быть случайностью.

Двор Академии к вечеру опустел. Над крышами уже поднимались огни — синие, зелёные, золотые — магические фонари зажигались сами, реагируя на спад солнечного света.

Мы с Кирей шли по мощёной дорожке между учебных корпусов, обсуждая лекцию Алдебранта Сергеевича.

— Думаешь, он серьёзно про то, что универсалы “распадаются”? — спросил Киря.

— Если судить по его выражению лица — вполне, — ответил я. — Впрочем, он и кашу, наверное, с таким же видом ест.

Попугай на моём плече издал утробное хмыканье:

— Ещё бы! С таким лицом можно преподавать на кладбище.

Мы не успели дойти до фонтана, как дорогу перегородила группа студентов в алых мантиях — боевой факультет, огонь и лёд.

Впереди — высокий парень с белыми, почти серебристыми волосами, и холодной улыбкой. На груди — герб с серебряным волком, а в глазах — скука и раздражение.

— Ну надо же, — сказал он громко, чтобы все вокруг услышали. — Универсал! Какого лешего ты припёрся в Академию?

— Мимо проходил, — ответил я, не останавливаясь.

Но он шагнул вперёд, перегородив путь.

— А вдруг твоя неполноценность заразна? — в голосе сквозил яд. — Не хотелось бы подцепить что-нибудь от… мусора, который не знает даже своей стихии.

Киря напрягся, глаза вспыхнули оранжевым — признак готового заклинания.

— Остынь, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо. — Тут ледышка и без того тает от злобы.

Толпа за спиной парня прыснула со смехом.

Морозов — а кто бы ещё, с таким тоном — побледнел от ярости.

— Следи за языком, выродок.

— Стараюсь, — ответил я. — Но рядом с тобой трудно, воздух как-то… переохлаждает интеллект.

Попугай тут же добавил с выражением:

— А у некоторых он вообще в спячке, судя по температуре тела.

Смех студентов стал громче.

Морозов резко шагнул вперёд, и тонкий слой инея тут же покрыл брусчатку под его ногами.

Воздух похолодел.

— Раз уж тебе нравится играть словами, давай попробуем чем-то повеселее. — Он наклонил голову, словно разглядывая меня. — Дуэль. Завтра.

— Дуэль? — переспросил я. — С тобой?

— Или ты боишься?

Киря хотел что-то сказать, но я опередил:

— Нет. Просто пытаюсь вспомнить, как не испарить ледышку во время дуэли.

Толпа зашумела.

Морозов выпрямился, холодная улыбка снова вернулась.

— Значит, согласен. Арена в восемь утра. Без артефактов, без поддержки. Если доживёшь — может, даже научишься вести себя как подобает аристократу, в твоем случае — отребью.

Он повернулся и ушёл, не оборачиваясь. За ним — вся его свита, шурша мантиями.

На земле остались тонкие полосы инея, которые таяли под вечерним воздухом.

Киря выругался:

— Зачем ты согласился? Он не просто сильный. Он сын барона Морозова, у него уже третья ступень родства с льдом! Да, он тоже адепт, но очень сильный!

— Тем интереснее.

— Да ты псих.

— Возможно. Но это не имеет значения. Завтра будет весело.

Попугай склонил голову набок и удовлетворённо произнёс:

— Наконец-то! Мой двуногий решил умереть эффектно.

Арена Академии напоминала огромный амфитеатр. Каменные круги, старые руны по периметру, которые шептались под утренним солнцем.

На трибунах уже собралась половина студентов — кто ради любопытства, кто ради зрелища. Универсалы в Академии были редкостью, а их дуэли — чем-то вроде бесплатного театра.

Я стоял в центре арены, без артефактов, без мантии факультета. Простая одежда, усиление в руках и ногах — всё, что было.