Голова гудела, но руки оставались свободны. Пальцы слушались — дрожали, но были живыми. Я приподнял голову и увидел, как лапы паука методично тянут нити, заворачивая меня в кокон. Начал снизу, с ног — и уже добрался до груди. Ещё немного — и всё, превратился бы в припас на зиму для этой твари.

Сил было мало, но что-то внутри уже отозвалось. Чуть-чуть тепла вернулось в кровь. Хватило, чтобы уловить момент: когда лапа склонилась слишком близко, я врубил усиление. Мышцы обожгло, словно раскалённым железом, тело дёрнулось само. Схватил хитиновую конечность обеими руками, вложил в рывок всё, что ещё было во мне. Лязг, хруст — и лапа переломилась.

Паук взвизгнул, звук напоминал скрежет десятка ножей по стеклу. Я не отпустил — наоборот, вогнал обломок ему в голову. Сопротивление было коротким: тварь билась, дёргалась, дёргала сеть так, что она звенела в такт её конвульсиям. Но вскоре лапы ослабли, тело обмякло и завалилось в сторону.

Тишина. Только я, полупарализованный, по пояс закутанный в липкий кокон. Дышать тяжело — паутина давила грудь. Пахло горелым хитином и тухлой водой. Я понимал: из этой ловушки просто так не выбраться. Усиление выжгло остатки сил, магия не отзывалась. Руки ещё свободны, но каждая попытка рвать нити заканчивалась липким вязким сопротивлением, будто я боролся не с шёлком, а с куском смолы.

Я лежал, пытаясь отдышаться, и думал: ну вот, убил монстра, а всё равно оказался в его ловушке. Вокруг мрак, паутина трещит, а я не знал, хватит ли сил выкарабкаться или придётся ждать, пока сюда приползёт кто-то похуже. Но сначала отдых, хотя организм не спрашивает, хочу ли я этот отдых. Глаза замкнулись и я погрузился в беспокойный сон.

Очнулся от того, что что-то давило на грудь. Не лапа и не камень — липкое, пружинистое. Попытался вдохнуть глубже, а воздух отозвался сладковатым запахом — приторный мёд вперемешку с чем-то протухшим. Только это был не мёд. Я понял: паутина.

Дёрнулся, и липкая нить заскрипела подо мной, словно живая. Она не рвалась, а наоборот — тянула меня глубже. Сначала захотелось заорать, но горло пересохло, и вместо крика вышел хрип.

Я с трудом оторвал руку от груди. Пальцы дрожали, как у старика. Доспех весь в слизи, на плече засохшая кровь. Попробовал собрать огонь — тишина. Вода, воздух — то же самое. Блокираторы холодно стянули запястья, напоминая: магии нет.

Пришлось действовать по-другому. Рядом валялась обломанная лапа паука — та самая, которую я ему сломал, когда рванул наугад. Дотянулся, ладонь прилипла к хитину. Тянул медленно, как будто вытаскиваю себя из болота. Паутина тянулась за пальцами, будто не хотела отпускать.

Первый удар по нити — никакого эффекта. Второй — только искра боли, потому что край лапы вошёл мне в ладонь. Но на третьем она всё-таки поддалась: тонкая, как волосина, но прочнее, чем любая верёвка. Я рвал её снова и снова, пока руки не покрылись ссадинами, а дыхание не стало хрипом.

Сеть вибрировала, словно кто-то огромный всё ещё дёргал за её концы. Мне казалось, что сейчас сверху спустится новый паук — добить то, что осталось от меня. Паника грызла горло, но я зажал её в кулак. Если сдохну, то хотя бы не в коконе.

Двигался рывками. Освободил одну руку, потом другую. Каждое движение отдавало болью в спине и боку. Клинка у меня не было, только эта чёртова кость, и собственные зубы. Пришлось грызть нити. На вкус они были как сырое мясо с пылью. Меня выворачивало, приходилось делать перерывы, чтобы не задохнуться.

Сколько времени прошло — не знаю. Может, минута, может, час. В итоге я рухнул вниз, на камень. Ноги всё ещё спутаны, но хотя бы дышать стало легче. Каменный пол показался настоящим раем. Я даже позволил себе пару вдохов просто так — впервые за всё время.

Паутина всё ещё липла к коже, к доспеху, к лицу. Дёрнул ногой, разорвал часть. Подполз к стене, упёрся спиной и начал рвать остатки. Обломком лапы, локтями, зубами. С каждой новой трещиной в липких нитях возвращалось хоть какое-то ощущение свободы.

В конце я встал, качаясь, как пьяный. Под ногами валялся кусок паука — мёртвый, бесполезный. Я стоял посреди липкого круга, едва держась на ногах, но живой.

— Ну и дыра, — прошептал сам себе, вытирая рот. — Лучше бы уж крысы…

Ответа, конечно, не было. Только влажное эхо и чувство, что лабиринт снова ухмыляется где-то в глубине.

Едва выбрался из липкой паутины и сделал пару шатких шагов вперёд, как сверху раздался знакомый противный голос:

— Ну надо же! Двуногий выжил. Я уж думал, придётся искать нового подопечного. Или хотя бы косточки твои обглодать, чтоб не зря пропадали.

Поднял голову — и правда, эта летающая скотина кружила надо мной, словно и не было её несколько часов. Перья слипшиеся, хвост потрёпанный, но глаза горят — довольный, как всегда.

— Ты где, пернатый, шатался? — выдохнул я. Голос хрипел, будто по гравию. — Я тут чуть не сдох, пока твой лабиринт очередного монстра на меня не вывалил.

— А я что, нянька твоя? — попугай фыркнул, хлопнул крыльями. — Я предупреждал: сюда лучше не соваться. Но кто меня слушает? Абсолют же, умный самый. Вот и получай свои уроки.

Я сплюнул густую слюну, в которой всё ещё чувствовался сладкий привкус паутины.

— Из тебя проводник хреновый, — сказал я и опёрся о стену. — Если бы я слушал каждый твой совет, давно бы уже гнил где-нибудь на дне пропасти.

— Ну-ну, — в голосе его сквозила насмешка, но крылья дрогнули, будто он и сам нервничал. — Зато ты живой. А живой — значит, я отличный проводник. Ты не понимаешь, как повезло тебе, что именно я достался. Другой бы давно завёл в пасть побольше.

Я усмехнулся, хотя губы трескались от сухости.

— Спасибо за признание. Учту, что в следующий раз, если меня кто-то попытается сожрать, это будет не твоя вина, а меньшее зло.

Он спикировал ниже, завис в двух шагах перед лицом и, щёлкнув клювом, сказал уже тоном куда более серьёзным:

— Ты на краю, двуногий. Видно по глазам. Но дальше ещё веселее будет. Так что отдыхай пару минут. Потом двинем в финальный зал. Там тебя кое-кто ждёт.

— Кто именно? — спросил я, хотя уже догадался.

— Тот, кого ты ненавидишь сильнее всего, — хитро прищурился он. — Сам ты. Только глаза у него будут иные. Те, которых ты боишься.

Я вздохнул, присел прямо на камень и прикрыл глаза, чувствуя, как тяжесть свинцом расползается по телу.

Пернатый молчал какое-то время, но потом снова заговорил, как ни в чём не бывало:

— Ну, хоть и хреновый из меня проводник, как ты выразился, но путь я знаю. Так что не вздумай сдохнуть, пока мы не дошли. Понял?

Я кивнул, не открывая глаз.

— Понял. Но если что, я суп из тебя всё же сварю.

— Попробуй ещё! — возмутился он, хлопая крыльями так, что поднял облачко пыли.