— По «перилам», — приказал я. — Оля, подвесь ещё лист над левой аллеей.

И мы поехали вперёд: не бегом, а ползком на ногах, перекидывая вес, подшагивая на свет Кириной дорожки, под музыкантскую «партию» Ольги — звенели «язычки», дрожали листы, багровел пар нашего дыхания.

Тени ответили стеной. Сверху, из одного из провалов, сорвалась гряда — семь фигур вместе, как полотно. Они наделись на нас, упругие, чёрные, как гуттаперча. Ольга, даже не глядя, швырнула наверх веер из тонких золотистых пластин — те поймали отблеск сферы и разрезали полотно, как ножи — ткань. Тени распались на полосы, полосы принялись собираться, но секунды хватило, чтобы мы проскочили дальше.

И всё равно одна «перо-ладонь» догнала меня. Я увидел её краем глаза — и развернул клинок, одновременно напитав кромку светом. Тень ударилась о свет, как рыба в упругую сеть, и отлетела. Холод прошёл сквозь меня, я едва не рухнул на колено, плечи связало.

— Держись! — Ольга ухватила меня за пояс, вернула вертикально. — Настя, лопасть — слева!

Настя срезала ещё один прыжок — и в этот момент «язычки» на конструкции над нами замолчали. Тени опять заглушили звуки. В зале стало слишком тихо. Словно кто-то плотно прикрыл дверь за нами.

— Ненавижу, — прошипел Кир, и в голосе его дрогнула истерика. — Ненавижу эту тишину!

— Не поддавайся чувстам — ответил я. — Они не всегда работают на тебя.

Я пощёлкал по кромке клинка ногтем, разгоняя на нём свет, как искры по кремню. Клинок ответил тем же тонким, электризующим отблеском, и ближайшая тень присела, словно на неё брызнули кипятком. Свет работал. Но от каждого такого отблеска внутри меня хрустели те самые «крючки», которые мы отрывали у стен. Плата капала — щедро, с запасом.

С правого фланга две тени согласовали удар: одна шла низом, «размазывая» Настину штору, вторая погасила «язычки» и целила в Кирю, который, тяжело дыша, выставил подсветку, но уже косил от усталости. Ольга выплюнула узел сеток — металл раскрылся в воздухе, как цветок, и накрыл вторую тень, та захрипела — не звуком, а дрожью — и спрыгнула назад.

Мы продвигались на ладонь. На цыпочках. На костях. Я чувствовал, как у Насти дрожь из рук переезжает в плечи; у Кира верхняя губа побелела; Ольга стиснула зубы так, что скулы заиграли под кожей. А вверху снова завелась полоса тьмы — новая секция.

И тогда — маленькое чудо. Одна из теней, проскользнув рядом со сферой центром силуэта, вздрогнула, словно её укололи. Край её на миг стал коричневым, «обгоревшим», и она отпрянула, ударившись о полку и оставив там россыпь инея. Сфера издала тонкий, почти неслышимый писк света — не звук, а ощущение, как если бы у уха лёгким током пробежали мурашки.

— Видели? — спросил я, и сам же ответил себе: — Свет в центре — яд для них.

Кир ответить не мог — он стиснул зубы и держал дорожку. Настя только кивнула, переводя барьер с одной кромки на другую. Ольга коротко сказала:

— Значит, двигаемся к сфере. Любой ценой.

Я кивнул. Голова гудела, челюсть сводило, но в этом гуле была ясность. Огонь вымотан. Металл — вспомогателен, но незаменим. Барьеры — замедляют. А свет… свет — ключ. Мой свет — дорогой. Но другой карты у нас не было.

— Перестраиваем фронт, — сказал я. — Оля, создай поручни к центру, двумя линиями — чтоб звенело от любого дуновения. Настя, работай барьерами только в момент прыжка — не держи постоянно. Кир, подсветка низом, без фанатизма. Я — беру на себя «зайчиков».

— Каких ещё зайчиков? — Кир всё-таки ухмыльнулся, но в глазах у него уже плясали мушки.

— Световых, — ответил я, подхватывая у Ольги зеркальный лист, тонкий и лёгкий, как фольга. — Им не нравятся солнечные зайчики. Проверим, что скажут библиотечные.

Я поймал на лист золотой отблеск сферы и провёл им по кромке коридора — тени попятились, как кошки от яркого луча. На секунду распахнулся проход, и мы впихнули туда себя, металлические поручни, барьеры, звенящую вязь.

Ровно до тех пор, пока сверху вновь не свалилось полотнище чёрного. Ольга метнула веер пластин, расщепляя его; Настя ударила лопастью энергии, заставляя тьму расползтись; Кир подсветил пол под нами, и тени не решились поставить «ноги» на свет. Я вскинул лист — зайчик прыгнул на «лицо» ближайшей тени, и та всхлипнула дрожью, отпрянула.

Мы почти на границе радиуса сферы. Шаг — и тепло вокруг стало ровнее, дыхание — глубже, как в комнате, где на окне — тюль, а не ставни. Но тени не отступили. Они обложили нас полукольцом, шипели тишиной, и в этот момент «язычки» снова смолкли. Они перестали звенеть. Зал опять притих, как если бы сверху опустили ватный купол.

— Долго не удержим, — сказала Ольга, не спрашивая разрешения на прямоту.

— И не надо, — ответил я. — Необходимо доставить Настю к сфере — и всё.

— Я… смогу, — выдохнула она, и в голосе было так мало силы, что от этих трёх слов мне стало холоднее, чем от всех теней вместе.

— Сможешь, — сказал я и, не отворачиваясь от сгущающейся полосы наверху, подул на кромку клинка, «разжигая» свет как уголь. — Обязательно сможешь.

Я поймал отблеск на зеркале, собрал его в узкую иглу и ткнул в чёрное «полотнище» — оно смялось, как бумага под струёй воды. Настя шагнула вперёд, её «штора» резанула слева. Ольга взмыла вторую линию поручней, подтянула нас обеих, как лебёдкой. Кир положил три световых пятна подряд, пробивая дорожку. И мы ввалились в тёплую орбиту сферы, где тень дрожала, как жир в бульоне, но всё ещё не уходила.

Тени сомкнулись кольцом, сжимая нас в холодном чреве библиотеки. Казалось, даже дыхание кристаллизуется в воздухе.

— Стоп, — бросил я. — Меняем схему.

Они поняли без лишних слов. Ольга уже тянула рёбра металла, сплетая из них поручни и настилы, по которым мы могли продвигаться вперёд, почти не касаясь пола. Лепестки-звонки легли на кромки сами собой.

Настя перестала гнать сферу защиты — барьеры теперь вспыхивали и рушились, как удары веера, отталкивая тени в нужный момент. Этого хватало, чтобы шагнуть дальше.

Кир шёл тяжело, но держал ритм. Его огонь больше не жёг — он вытягивал из пламени только свет. На полу вспыхивали короткие дорожки, тусклые островки, через которые тени прыгали с задержкой и с раздражённым шипением. За каждый такой светлый след он платил собственными силами, и это было видно — кожа на лбу покрылась испариной, дыхание рвалось хрипом.

Я шёл первым. В руках у меня — полированный лист металла, который Ольга сунула молча. Я поймал блик сферы и провёл им, вдоль стены. Тени отпрянули, коридор расширился. Сердце стучало с болью, но я держал.

Вдруг справа стих звон — колокольчики перестали петь. Тени нашли способ «пить» звук. Я сорвал вспышку света с клинка — короткий резкий отблеск, и эхо вернулось.

Кир застонал: тень впилась ему в спину, огонь не помог. Металлическая сеть хлестнула сверху, Ольга метнула её без замаха. Тень разорвалась в клочья.