Сзади Кир охнул. Двое рухнули на него с потолка. Он рефлекторно дёрнул огнём: одну вывело жаром, и она, дымясь, отпрянула, наполнив коридор вонью палёной чешуи; вторая проскочила рядом, и её колючий гребень полоснул Кирю по плечу.

— Держись! — крикнул я, но уже отбивался сам.

Вторая волна оказалась плотнее — десяток, с хвостиком. Они мчались по стенам дугами, били порциями, проверяя ища слабину. Я считал в голове: если каждые двадцать секунд — новый хлыст, мы вымотаемся за три минуты. Прорываться вперёд — единственный шанс, но впереди шорох густел. Гнездо.

Чешуя у них проводила тепло: когда Кир попадал языком пламени, когти на миг теряли сцепление — всё, что нам нужно, но не убийство. Слабые места — основание гребня и сустав хвоста; туда клинок входил, словно в мягкую щель. Ещё работал удар под углом в пасть — чешуя «распахивалась».

— Играем от стен! — коротко бросил я, отбивая локтем очередной прыжок. — Ольга, гребни и хвосты! Настя, только толчки, только в прыжок! Кир, жги под лапы — срывай сцепление! Два вдоха — держим, выдох — шаг вперёд!

Рывок дался, но коридор лишь изгибался, уводя нас всё глубже, и шорох превращался в сплошной, болезненный рёв. Мы вошли в гнездо.

Из всех щелей разом хлынула живая лавина. Десятки. Полсотни. Нас прижало: сзади — собственная кровь и усталость, впереди — шевелящаяся стена когтей.

— Кир! Луч вниз, под лапы! — крикнул я.

Он рванул концентратор. Язык пламени ударил в основание стены — отражение от влажного камня, и жар, словно бумеранг, лизнул его же предплечье. Запахло жареной плотью. Кир коротко застонал, кожа на руке вздулась белёсым валиком и тут же налилось багрянцем.

— Сбрось! На два! — рявкнул я. Он стиснул зубы, утопил мощность. Зато перегретый камень стал скользким, и первая линия срывалась вниз, разматывая хвост стаи.

Справа звякнуло — хруст. Ольга, отсекая удар, бросила слишком широкий замах; клинок клином встал в щель стены и треснул пополам. Она не чертыхнулась, только дернула плечом — и металл в её руках перетёк в новый: короче, толще, с усиленным обухом. Потерянная секунда стоила ей кровавой полосы на бедре. Щит — под углом; тварь слетела вбок. Новый клинок вошёл в сустав хвоста другой — и сектор снова был под контролем.

— Держу… держу… — шептала Настя. Её барьеры крошились после двух-трёх касаний, и она лепила новые, меньшие, толще. Пальцы дрожали, на висках выступил холодный пот.

Двое налетели на меня одновременно. Первого я принял корпусом, вдавил в стену плечом и бедром; вторую схватил за гребень, почувствовал, как под пальцами лопнула хрящевая связка, и швырнул в потолок — тёплая слизь брызнула на лицо. В ту же секунду третья проскользнула сбоку и провела когтем по моему плечу — глубокая, тянущаяся к ключице борозда. Мир побелел, рука на миг оглохла от боли.

— Настя! Пятно на мне! — выдохнул я.

Она швырнула узкий, плотный «пластырь» барьера — не лечит, но сдвигает траекторию на сантиметр. Этого хватило, чтобы следующий коготь ушёл по касательной.

Мы дрались, отступая на полшага, чтобы не дать себя смять. Кир короткими вспышками жёг под лапы; Ольга работала «коротышами», срезая гребни; я бросал и добивал. Мы раскрутили воронку, но силы выходили. У Кира тряслась кисть, Ольга уже промокла кровью, Настя бледнела, у неё стекленели глаза. Ещё одна такая волна — и нас сомнут.

Они шли ковром — по стенам, по потолку, вокруг нас. Шипение выло сплошной нитью. Мы стояли спина к спине, в скользких лужах крови и слизи. Барьеры Насти — уже с ладонь. Рука Ольги тяжелела, клинок гуще отдавал в сустав. Кристалл в мешке у Кира гудел неровно, тревожно — перегревался его канал.

Внутри у меня снова что-то лопнуло. Холодная ярость, знакомая до дрожи, поднялась из нутра. Для меня магия — роскошь: одно моё заклинание стоит в десять раз дороже, чем любому другому. Но сейчас было не до цены.

Сожгу себя? Да. Иначе они погибнут. Сейчас.

Я вдохнул — полный, обжигающий — и выпустил тормоза. Боль во вспоротом плече вспыхнула белым светом, тут же отступив, оставив ледяную ясность. Я слышал каждый коготок, чувствовал, как стая «читает» наш рисунок. Мир стал тонким и ломким, как стекло.

Грудь разжалась, кожа ощутила прикосновение тысячи иголок. Я шагнул вперёд и упёрся ногами, будто собираясь раздвинуть стены.

Воздух перед нами сжался. Не ветер и не песнь заклинания — просто сила тела и воли, выведенная наружу, уплотнила пространство. Звук схлопнулся, ушёл в вату. Яростное шипение превратилось в тонкий писк. Первая линия ударилась о невидимую стену и отлетела, когти нашли только гладкую пустоту. Тела смялись, образуя пробку.

— Ко мне! Плотнее! — мой голос хрипел, но это не мешало держать заклинание. — На счёт три — шаг. Раз… два… три!

Мы шагнули вместе, проталкивая перед собой невидимый щит. Волна отхлынула, поплыла назад, как песок под водой. Давление ослабло. Я, сцепив зубы, начал сбрасывать усиление — ступень за ступенью, чтобы не рухнуть. Ноги стали ватными, в висках запилило. Воздух вернулся, мир снова «потяжелел».

Стая захлебнулась. Часть отползла в щели, часть металась, теряя строй. Мы не геройствовали — добили тех, кто остался под ногами. Ольга работала «шилом» в шейные суставы; я прижимал пяткой и вонзал клинок под челюсть; Кир короткими языками прожигал хвосты, чтобы они не цеплялись; Настя поставила узкий горизонтальный барьер в двух ладонях от пола — и подныривать стало негде.

— Вперёд. Сейчас. Быстро, — сказал я, и мы, почти не поднимая глаз, ушли из этого проклятого места.

Через два десятка шагов шорох стих. Мы провалились в небольшое расширение, там, где коридор поворачивал. Тишина здесь была тяжёлой, но честной — без чужого взгляда.

Я снова сорвался. И снова это спасло. Цена росла. Но мы были живы. Пока.

Кир сполз по стене, вытянул обожжённую руку — её мелко трясло. Улыбнулся криво:

— Брат… если ещё раз стену из воздуха сделаешь — предупреди. Я думал, у меня лёгкие назад затекут.

Ольга, перевязывая бедро полосой от плаща, не поднимая глаз, сказала:

— Сработало. Спасибо. — после чего добавила тише — Мы слишком часто ходим по краю.

Настя сидела на корточках, обняв колени. Лицо белое, губы бесцветные, но глаза ясные.

— Я ещё могу, — почти неслышно. — Немного. Скажи — и поставлю.

— Сейчас — перевязки, — сказал я. Голос шершавил, но держался. — Восстанавливаем дыхание. Дальше лучше без рывков, иначе может не обойтись без потерь.

Пока они приходили в себя, я поднял с пола пару белёсых осколков. Ни кость, ни камень — хитин. На поверхности — странные ребристые узоры: то ли природные борозды, то ли чьи-то знаки. Метка колонии? Или предупреждение для тех, кто идёт следом.