Я посмотрел на оружие. На это воплощение тупой силы, которое я обратил против его хозяев. Оно было непрактичным. Не моим. Лишь инструментом, взятым на миг в пылу ярости. Я с усилием поднял дубину и резким движением швырнул в сторону.

Она грохнулась о камень, оставив в нём глубокую трещину.

— Нет, — выдохнул я, поднимая свой обычный, ничем не примечательный клинок, валявшийся неподалёку. — Это, конечно, замечательное оружие, можно сказать: дубина мечты, но мне привычнее ходить со своей бесполезной ковырялкой.

Киря нервно рассмеялся, проводя рукой по лицу:

— Псих… Ты псих, брат. Но, чёрт, какой же ты псих.

В его голосе звучало уважение. И гордость.

Ольга покачала головой, уголки губ дрогнули — то ли усмешка, то ли облегчение.

Настя молчала. Её взгляд говорил больше слов. Она видела во мне незнакомца.

Пауза. Глубокая и красноречивая. Все трое смотрели на меня. И я чувствовал каждой порой своей обожжённой кожи: что-то изменилось. Безвозвратно. Они больше не видели во мне равного. Теперь в их взглядах смешались уважение, страх и тяжёлое ожидание того, что будет дальше.

Где-то в дальних туннелях лабиринта разнёсся глухой, угрожающий гул. Напоминание. Испытание не закончилось.

Я наклонился, поднял свой клинок. Рука привычно сомкнулась на рукояти. После дубины он казался игрушечным.

— Идём, — сказал я тихо, но твёрдо. — Это только начало.

И мы пошли. Я — первым. И я уже знал: теперь всегда буду идти первым.

Мы шли. Просто шли. Оставив за спиной тот проклятый зал с его гулом, вонью крови и разбросанными обломками тел.

Коридор, куда мы свернули, был узким, тёмным и сырым. Светильники на стенах давно потухли, и лишь слабое, мерцающее сияние от ладоней Насти отбрасывало на камни наши искажённые, прыгающие тени. Тишину нарушали только шаги — тяжёлые, усталые — да прерывистое дыхание. Воздух был спертым, пах сыростью и пылью, но после той бойни это казалось почти благодатью. Угрозы здесь не было. Только тишина и давящее молчание между нами.

Я чувствовал, как моё тело постепенно гаснет. Та ярость, что горела во мне белым пламенем, отступила, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Ноги налились свинцом, руки предательски дрожали — сказывалась безумная нагрузка, когда я держал дубину, способную раздавить скалу. Во рту стоял металлический привкус — то ли кровь, то ли отголоски адреналина. Дышал я тяжело, с хрипом, и каждое движение отзывалось в теле тупой, но упорной болью.

Но я шёл. И шёл первым. Плечи расправлены, спина прямая. Я не имел права показать, что тоже на грани. Внутри же крутилась одна мысль: «Мы выжили. Но что-то сломалось. И не только во мне».

Я скользнул взглядом по своим.

Киря шёл позади, уставившись в пол. Его руки, обычно живые и быстрые, висели вдоль тела и мелко дрожали. Он заметил это, сжал кулаки и засунул их поглубже в карманы плаща. Я видел, как его губы шевелились, и по напряжённой линии плеч угадывал: он корит себя. «Почему? Почему я не смог?..» Его огонь, его гордость, оказался бесполезен против грубой плоти. И это ранило его сильнее любого клинка.

Ольга шагала рядом, твёрдо, но механически. Она насупилась, взгляд упирался в камни под ногами. Её щит — тот самый, что она считала нерушимым, — треснул. Впервые она почувствовала, что не может защитить. Не может быть той скалой, о которую разбиваются волны. Это било по её самолюбию, по самой её сути. Она молчала, и это молчание звучало громче крика.

А Настя… Она плелась позади, едва переставляя ноги. Бледная, как полотно, но её глаза — синие, огромные — не отрывались от моей спины. В них читалась не только усталость, но и тихая, безграничная благодарность. Она понимала, что было бы с нами, если бы не… это. Со мной. Её губы дрогнули, и на них появилась робкая, едва заметная улыбка. Она пыталась поддержать. Как могла.

Тишина висела над нами тяжёлым покрывалом. Где-то вдали капала вода, подчёркивая гнетущее молчание. Каждый был наедине со своими мыслями, каждый перематывал в голове те страшные минуты. А я чувствовал на себе их взгляды. Даже если они не смотрели прямо. Мы изменились. И пути назад уже не было.

Первым не выдержал Киря. Он резко остановился, вцепился пальцами в виски.

— Я бил, я жёг их — а они даже не заметили! — его голос сорвался на визг, отчаянный и болезненный. — Чёрт! Я думал, я сильный… а оказался бесполезным!

Он замолчал, сглотнул ком в горле и снова сжал кулаки, будто пытался спрятать дрожь.

Я обернулся. Пустые слова ничего бы не изменили.

— Мы все живы, — сказал я сухо. — Этого пока достаточно.

Внутри я понимал: это не решит его проблему. Но это был факт. Опора. Мы живы. Всё остальное можно пережить.

Ольга хмыкнула, встряхнула плечами, словно сбрасывая с них невидимую тяжесть.

— Хорошо сказано. Но я всё равно немного тебя боюсь, Кирилл, — она посмотрела прямо, пытаясь придать голосу насмешку. Но дрожь выдавала её.

Киря вскинул голову. В его глазах мелькнул прежний огонёк.

— Боится? Да он псих! — он ткнул в меня пальцем, и в голосе уже звучала улыбка, хоть и натянутая. — Наш псих!

Настя тихо добавила, не поднимая глаз:

— Наш псих… главное живой.

Я фыркнул, чувствуя, как холод внутри постепенно отступает.

— Ну хоть что-то полезное во мне нашли, — произнёс я нарочито важным тоном.

Ольга закатила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули. Киря фыркнул. А Настя сдавленно хихикнула — по-настоящему, искренне.

Коридор впереди понемногу светлел. Воздух становился свежее, исчезал запах тлена. Это была передышка. Короткая, хрупкая — но такая нужная.

Я шёл первым и думал: мы не герои из баллад. Мы не сражались с улыбкой на устах и сиянием добра вокруг. Мы выживали. Падали, пачкались в крови и страхе. Но иногда и этого достаточно. Достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Я шёл впереди, слушая шаги остальных. Они держались в паре метров позади, словно давали мне пространство. Или сами не решались приблизиться. Их дыхание, неровное и тяжёлое, сливалось в далекий фон. Моё же тело двигалось на автомате — ноги сами обходили камни, а разум уходил внутрь, в самый центр урагана, что бушевал во мне.

Снаружи я, наверное, выглядел спокойно. Собранно. Лидером, ведущим свою команду из ада. Но если бы они заглянули в мою голову сейчас… Я сорвался. Выложился так, будто завтра не настанет. Да, мы выжили. Чудом. Но что будет, если следующий бой окажется таким же? А потом ещё один?

Эйфория ушла. Та дикая, пьянящая сила, что превращала меня в бога, испарилась, оставив после себя горький осадок и счёт к оплате. Теперь по нему требовали уплаты сполна. Каждая мышца горела и ныла, будто по ней прошлись раскалённой пилой. Сухожилия тянулись, словно внутри них пошли невидимые трещины. В костях стояла глухая, назойливая ломота, будто они потрескались изнутри от непосильной нагрузки. Я дышал тяжело и неровно, сердце билось с перебоями — то замирая, то срываясь в бешеный ритм, словно протестуя против того, что я сделал.