Я среагировал инстинктивно: ладонь к асфальту, и факел появился за секунду, разрезая тьму крошечным, но плотным клином света. Огонь вспыхнул, и от него пошёл запах горячей серы — запах, от которого тени шевельнулись, словно испуганные крысы. Они не горели сильно; тьма здесь была плотнейшая, но огонь давал им то, чего они не любили — контраст. Контраст ломал их форму. Они вскрикивали без звука, как будто пространство само щемило их.

Первые трое сгорели в коре, словно кто-то обожжён. Их остовы распались на липкую пыль, которая тут же растаяла в асфальте. Но это был не конец: когда пепел улёгся, внизу потрескалась какая-то структура, и из-под неё вылезла другая — уже побольше, с вытянутыми клювами, с множеством глаз, которые мгновенно стали направлены на меня. Они подняли крылья, и город вздохнул с новым ритмом.

Бой стал улицей. Я скакал короткими шагами, потому что тут нельзя было ни отскочить, ни сделать длинный выпад — воздух будто плотнел, и прыжки были по сантиметрам. Пламя в ладони стало острым лезвием. Каждое соприкосновение, и часть тьмы рассекалась. Они наступали волнами: одна волна, вторая, третья. Каждый раз, когда я сжигал одного, другой встраивался в его место, и казалось, что тьма сама по себе актёр, у которого запас дублёров.

В середине площади один ребенок вдруг подошёл ко мне. Его глаза были слишком большие, как у кукол, и он держал в руках куклу, дыря голову полностью пустую. Он повторил ту же улыбку, ту же секунду: шаг-улыбка-мах, шаг-улыбка-мах. Я хотел его оттолкнуть, но не смог: прикосновение, оно было пенистым и тёплым и не отдавало жизни. Я понял, что тут нужен не только огонь. Надо было ломать матрицу.

Я вспомнил, как в детстве ломал музыкальную шкатулку: один неверный поворот — и мелодия рвалась. Я попытался сделать то же, но не с механизмом, а с ощущением. Я сжал руки и дал волю не огню, а своей тени — той самой, которую легче держать, чем свет. Она вырвалась наружу как чёрная бабочка и стала кружить вокруг центра. Получилось неожиданно: тени и свет начали соревноваться. Они мерцали, переплетались, плели друг друга в узлы.

Было чувство, будто я поднимаюсь по лестнице, где каждая ступень — не данность, а выбор: куда шагнуть — в свет или во тьму. Я выбрал и то, и другое одновременно: держал пламя на пальцах и давал тени свободу внутри себя. Это был риск — двойной контроль. Но именно он дал результат: повторяющаяся программа дрогнула. Прохожие замерли не по сценарию. Их движения растаяли, растянулись, и в одной замороженной задержке я увидел, что за ними стоит не каменная пустота, а сущность: не человек, но и не просто тьма, а кто-то, кто использовал людей как экран.

Этот экран надо было оторвать. Я пошёл к статуе, у которой и находился чёрный камень, и ударил. Огонь вспыхнул не наружу, а внутрь — как зубило, вонзившееся в стекло. Камень задрожал и треснул по кругу. Изнутри вырвалс свет, от которого даже фонари потухли на миг, как будто светам было стыдно своей тусклостью.

Из трещины вырвалась сущность — не то тень, не то плоть; она была как мокрый альбом, переворачиваемый ладонью. Она вопила, но звук её не доходил до ушей; он резал пространство, которое представляло город, и в этот рез я вонзил пламя так, как вставляют клин в дверную петлю.

Весь город вздрогнул. Люди, которые ещё пару секунд назад повторяли одно и то же, наконец-то остановились и дернулись в разные стороны — будто впервые почувствовали, что жить можно неправильно, нелогично, но свободно. Кукла в руках ребёнка упала и разбилась. Шкатулка замолчала. Я услышал, как чья-то улыбка стала настоящей, не по расписанию, и это было как маленькая победа.

Существо, лишившись экрана, не исчезло в тот же миг. Оно рванулось и бросилось на меня, будто в бешенстве жалея о потерянной кормушке. Его тело было пластичным, оно меняло формы и пыталось облить меня тенью. Я кричал, не от боли — рефлекторно, от того, что надо открыть проход и дать мне дорогу. Огонь в ладонях разгорелся, превратился в плотную стену пламени, и я, как молот, врезался в существо, разрывая его на лоскуты тьмы, которые сыпались и таяли на булыжниках.

Когда всё утихло, площадь была в дыму. Остались запахи горелого и мокрой пыли. Люди, которые только что были живыми декорациями, сидели на бордюрах и думали. Один старик плакал, и слёзы его были настоящими. Рядом дитя громко смеялась, и это смех был громче любой шкатулки.

Я стоял посреди распадающегося праздника и подумал, что было бы весело сжечь весь этот город до тла. Не из злобы; это было мимолётное, почти подростковое желание: взмахнуть рукой и превратить всю декорацию в искры, увидеть, как она развеется. Это «будет весело» искрилось у меня на языке словно шутка, и во мне поднялось лёгкое, почти беззаботное удовлетворение: свобода — это и есть маленькая поджоговая радость.

Но я не сжёг. Я посмотрел на людей и увидел их настоящие лица — не программы, не марионетки. Это оказалось важнее шоу. Я сел на бордюр, уставился в пепел и позволил себе улыбнуться такой улыбкой, которую не ставят в сценарии.

Город шёл по своим, неисправимым, человеческим законам. Он ещё будет видеть свои ложь и правду, свои свет и тьму. Мне же больше всего захотелось одного: чтобы он не повторялся по десять секунд. Чтобы в нём было место ошибке, стыду и неожиданной радости.

Я встал и, оставив за собой дым, пошёл дальше.

Башня стояла в тумане, будто выросла прямо из скелета мира. Черепа, тысячи, десятки тысяч, сплавлены в спираль, выстроены в колонны, улыбались пустыми ртами. Из глазниц сочился слабый золотисто-серый свет, похожий на тление костра в холодном золе.

Я глядел вверх и невольно усмехнулся:

— Ну, конечно. Маяк. Из черепов. Всё логично.

Огня внутри хватало, чтобы не дрожать от холода. Хотя… может, я уже просто не чувствовал разницы между жаром и усталостью. Надо было подняться. А я всё ещё стоял и рассматривал башню, как турист.

Спиральный подъём вёл вдоль внутренней стены. Ступени узкие, крошатся под сапогами. Первые десятки метров я шёл осторожно, потом решил: если уж падать, то красиво. И пошёл быстрее.

На двадцатом витке воздух стал густым, как кисель. Огонь в груди дрогнул. Я почувствовал чужое присутствие. Сначала тихий шелест, словео костяная пыль ссыпается сверху. Потом крик, похожий на хрип.

Из боковых отверстий полезли твари. Тела тонкие, как щепки, без глаз, со ртами в груди. Они ползли по стенам, как пауки, и каждая оставляла след — чёрную кляксу, в которой угасал мой огонь.

— Пожиратели, — сказал я себе. — Ну привет, ребята.

Первый бросок, я рубанул вспышкой. Огонь срезал трёх сразу, но на их месте возникли новые. Они питались не плотью, а теплом, любым движением, где есть энергия.

Каждый мой вдох был для них приглашением.

Я пошёл вверх. Не сражался — шёл. Огонь пульсировал на ладонях, но я не давал ему вырваться. Иногда били когти, иногда касались, вытягивая жар, и я чувствовал, как внутри становится холоднее.

— Эй, не наглейте, — буркнул я, когда очередная тварь попыталась дотянуться до лица. — У меня очередь.

Смех сам вырвался. Нервный, но искренний. Смех — тоже способ остаться человеком. На сотом витке стало темно, как в желудке великана. Ни одного просвета, только серое сияние сверху. Я понял — они боятся этого света. Не маяка, а существа, находящегося там.