Пламя отозвалось сразу — резким жаром в лёгких, болью в пальцах. Но я не остановился. В щель между ладонями рванул поток, не пламя даже — столб раскалённого воздуха, огонь в чистом виде. Он пронзил водную толщу, встретился с двойником.

Тот попытался удержать удар — ладонями, щитом, целым озером, поднятым над собой. Но огонь прожёг его защиту так же, как кипяток тонкий лёд. Вода зашипела, взорвалась облаком пара. Я видел, как его фигура искажается, рвётся кусками — и, наконец, исчезает, оставив после себя лишь обрывки пара и гулкий звон, будто где-то в глубине зала лопнула натянутая струна.

Поток угас сам собой. Я стоял, с трудом удерживая клинок, дыхание хрипело, ноги подкашивались.

Сверху, из-под сводов, донеслась визгливая ругань пернатого:

— Да чтоб тебя! Жареный двуногий! Ты решил меня в бульон превратить?!

Я не выдержал и рассмеялся, почти падая на колено, стараясь не рухнуть окончательно.

— Что, пернатый, сильно ошпарило тебя?

Попугай хлопал крыльями, крича что-то про «неблагодарных двуногих» и «великого проводника, которому не платят за такие издевательства». А я всё ещё смеялся, вцепившись в клинок, не понимая — от усталости ли, от облегчения или просто от того, что впервые за долгое время бой не лишил меня сил, а оставил чувство, будто я и правда шагнул вперёд.

Я опустился на каменный выступ, вытянул ноги и позволил себе пару минут тишины. Грудь всё ещё ходила ходуном, дыхание было тяжёлым, в ушах звенело после напряжения. Клинок лежал рядом, ещё тёплый от сражения.

Над головой вяло описывал круги пернатый. С него капала вода — на камень, на меня, даже на клинок. Пар всё ещё поднимался, будто его только что сварили в кастрюле.

— Вот я и говорю, — бубнил он с характерным карканьем, — плохо всё это, плохо. Ни с водой ты не сроднился, ни с ветром. Хотя ветер вообще странный вышел, какое-то недоразумение. Слишком слабое порождение, будто тебя просто пожалели. А теперь в тебе один огонь разливается. До краёв. И это плохо, двуногий. Очень плохо.

Я вытер со лба пот и даже не попытался спорить. Он был прав — внутри действительно всё горело. Но не от усталости, а будто пламя и вправду пустили по жилам.

Минуту спустя попугай вновь сделал круг, тряхнул мокрыми перьями и заговорил уже тоном учителя, от которого невозможно отвязаться:

— Хотя нет, впрочем, это нормально. Самая стандартная ситуация для абсолютов. Почти у всех так же было. Ну и почти все они сдохли. Так что ты на правильном пути!

Я вскинул голову, не веря своим ушам.

— Ну ты умеешь вдохновлять.

Пернатый замер на месте, завис на одном крыле и гордо выпятил грудь:

— Обращайся, если что. Я мастер мотивации.

Я только усмехнулся. Хоть и знал — от него ждать поддержки бесполезно, но его бесстыжая уверенность иногда помогала лучше всяких слов.

Полумрак тоннеля будто прижимал к камню плечи, но тишину не давал — её упорно разбавлял голос пернатого проводника. Он не унимался, кружил над головой, потряхивая каплями воды после последнего боя.

— Хорошо ещё, что сроднился с огнём, — важно сообщил он, будто подводя итоги экзамена. — А не с тьмой. С тьмой всё куда печальнее.

Я фыркнул, пытаясь отдышаться. Сидел, опершись спиной о стену, ладонь на груди ещё чувствовала жар от последнего заклинания.

— И что тогда? — спросил, зная наперёд, что ответ его вряд ли обрадует.

— Тогда, мой дорогой двуногий, ты бы уже шатался по коридору с серпами в руках и глазами пустыми, как у рыбы. Ловец душ, во всей красе.

Я вскинул бровь.

— Совсем без вариантов, да?

Попугай сделал круг, завис прямо перед лицом, раскрыл крылья и торжественно произнёс:

— Как же без вариантов? Был один. Можно было бы сдохнуть. Тоже вариант, очень надёжный.

Скривился, провёл ладонью по лицу, стирая пот.

— Ну и вдохновляешь ты, скотина летающая.

— Это всё замечательно, — произнёс пернатый, почти благоговейно. — Но знаешь, кто получаются лучшими ловцами душ? Не те, кто родился в тьме и думает, что она — его мать. Лучшие — из тех, кто когда-то чувствовал свет. Маги света. Да и неудачливые абсолюты — идеальный материал: умелые, волевые, да только разорваны внутри. Их почти не осталось, но те, кого берут — работают лучше всех. А маги тьмы… ну, их и так на поверхности не жалуют, так что из них тоже хорошие ловцы выходят.

Я вскинул бровь и рассмеялся — не столько от шутки, сколько от того, что голову в этот момент хотелось ударить об стену.

— Пернатый, — спросил я, — а откуда ты знаешь, кого и насколько любят на поверхности? Ты ж родился, вырос и, если верить твоему самолюбию, умрёшь в этом лабиринте.

Птица гордо потрясась и отвела взгляд, будто это был какой-то риторический удар в грудь.

— Но-но-но, не надо тут учить меня жизни. Где рождён, где вырос — знаю прекрасно, спасибо. А насчёт смерти — предупреждаю: рано об этом говорить. Я ещё тебя переживу.

Его уверенность могла бы раздражать, если бы не было в ней чего-то почти детски упрямого. Я взглянул на маленькую, нахальную морду, сквозь капли водяного пара, которые он всё ещё стряхивала с перьев после нашего последнего боя. На секунду мир опять стал проще: смешной проводник и уставший двуногий, которые каким-то чудом ещё дышат в этом глючном проходе.

— Ладно, — пробурчал я, вставая с холодного камня. — Поживём с этим занудным бессмертным рядом. Идём дальше.

Попугай фыркнул, словно согласился ради порядка, — и мы двинулись вперёд, оставляя позади следы, от которых ещё долго висел в воздухе запах горелой соли.

Коридор сузился и неожиданно выпустил меня в зал, больше похожий на вывернутый карман земной толщи. Своды низкие, будто давящие, стены в прожилках минералов, тускло мерцающих изнутри. Воздух стоял густой, с тяжёлым привкусом сырости и пыли. Я сделал шаг — и земля под ногами хрустнула, будто откликнулась на присутствие.

Первый удар пришёл сбоку. Каменный кулак пробил воздух, я успел отшатнуться — и из стены вышла фигура. Безликая, но плотная, в отличие от воздушных или огненных теней. Это был человек из камня, только без лица, с рельефом вместо черт. За ним поднялись ещё трое, потом ещё — и десяток глухо шагнул ко мне.

Каждый удар их был не быстрым, но с весом целого валуна. Щит из воды, поднятый наугад, треснул после второго удара и рассыпался каплями. Пришлось уходить в подвижность: перекаты, рывки, удары в стыки. Огонь помогал мало — лишь оставлял на каменной шкуре обожжённые пятна. Но если вложить силу и ударить клинком в раскалённую точку, тело копии трескалось, и она разваливалась кусками.

Я двигался в ритме боярских спаррингов, когда один против нескольких, только тут не было тренера, готового остановить. Каждый мой промах оплачивался отдачей в кости. Ладонь онемела, плечо свело, дыхание стало тяжёлым, но азарт всё равно проклёвывался сквозь усталость.