Один из магов дал усиление по сектору, не проверив, кто там стоит. Лёд сомкнулся слишком резко, и зацепил своих же. Кто-то успел поднять щит, кто-то — нет. Движение сбилось. Линия рассыпалась.

Морозов заорал. Громко. Команды пошли общие, без привязки к позициям, без учёта углов. «Дави», «держи», «перекрой выход». Он пытался управлять массой, не видя картину целиком.

Я не стал им мешать.

Просто двигался дальше, выбирая траектории, где их заклинания пересекались. Один поток холода накрывал другой. Щит одного принимал удар, предназначенный мне. Я подныривал под заморозку, и следующий маг бил туда же — не проверяя.

Они замораживали друг друга. Сбивали ритм. Теряли темп. Каждый раз, когда кто-то пытался взять инициативу, он мешал соседу.

Я ошибся, думая, что это подготовленный и опытный отряд.

Передо мной была толпа, вооружённая одинаковыми заклинаниями.

Они начали злиться.

Заклинания стали резче, щиты — толще, дистанция — короче. Они ждали, что я упаду. Что сорвусь. Что начну пятиться или отвечать тем же. Этого не происходило, и раздражение копилось быстрее холода.

Морозов сорвался первым.

Он перестал следить за полем. Команды полетели обрывками — «давить», «не отпускать», «не дайте ему уйти». Он реагировал на меня, а не на то, что творилось вокруг. Слишком увлёкся статусом лидера и слишком поверил, что числом можно задавить всё.

Я сократил дистанцию резко. По диагонали, туда, где сходились их сектора. Близко настолько, чтобы магам пришлось стрелять через меня. Это расчёт: лёд они не контролируют, они его швыряют.

Первый поток прошёл над плечом. Второй — ниже, по касательной. Я нырнул между ними, и третий маг, не видя меня за щитами товарищей, усилил давление.

Лёд сомкнулся.

Двое закричали почти одновременно. Один успел поставить щит — его отбросило и впечатало в стену. Второй не успел ничего. Мороз прошёлся по груди, по руке, по шее. Он рухнул, не сразу поняв, что это не мой удар.

Я прошёл мимо, даже не глядя.

— Терпеть не могу ледышек, — бросил я на ходу.

А враги тем временем теряли контроль. Кто-то рванулся вперёд, кто-то начал кастовать без подготовки, кто-то просто потерял позицию. Строй окончательно рассыпался. Каждый начал думать не о задаче, а о том, как выжить в этом месиве.

Морозов орал, пытаясь вернуть контроль, но его уже не слушали. Когда лидер думает о гордости, группа думает о том, чтобы остаться на ногах.

И в этот момент исход был уже решён.

Морозов пошёл в лоб.

Злость выдавила из него всё остальное. Он был уверен, что статус мастера решает. Что если навалиться силой, я дрогну. Это читалось по шагам — тяжёлым, уверенным, слишком прямым.

Атаки шли одна за другой. Мощные, холодные, давящие. Лёд рвал воздух, стягивал пространство, пытался прижать меня к земле. Ничего изящного — только давление и объём. Он бил так, будто рассчитывал продавить, а не попасть.

Я не стал отвечать в лоб и не стал проверять, кто из нас сильнее. Я просто настроился на его темп. Шаг в сторону, полшага вперёд, пауза там, где он ждал отката. Его заклинания шли с задержкой. Он думал, что предугадывает мои движения.

В какой-то момент он раскрылся сам.

Слишком широкий замах. Слишком уверенное усиление. Секунда, когда он поверил, что меня загнал. Этого хватило. Я вошёл в зону атаки раньше, чем лёд успел сомкнуться, и ударил — жёстко, коротко, но не смертельно.

Морозов обмяк сразу. Тело потеряло напряжение, ноги подкосились, и он рухнул, как мешок со снегом. Я даже не смотрел, как он падает — уже было неважно.

Это сломало остальных.

Командир исчез. Символ уверенности исчез. Осталась группа людей с одинаковыми заклинаниями и без понимания, что делать дальше. Кто-то замер, кто-то попятился, кто-то оглянулся на упавшее тело, будто ожидая, что он встанет и всё исправит.

Не встал.

Идиоты опасны, пока стоят. Лёжа — они просто масса.

Оставшиеся держались хуже. У них исчезла опора. Кто-то начал пятиться, оглядываясь на упавшего Морозова. Кто-то, наоборот, рванул вперёд, будто надеялся одним рывком вернуть контроль. Двое попытались добить своих из-за паники, чтобы те не мешали.

Я старался не убивать, просто вырубить — коротко, точно, без продолжений. Бил так, чтобы человек падал и больше не вставал сегодня, но и не умирал на месте. Экономил силы и время. За массовую резню меня могут и найти.

Их же заклинания делали половину работы за меня. Я просто не мешал им ошибаться. Подставлял под линии огня, смещался так, чтобы лёд резал лёд, а заморозка срывала уже поднятые щиты. Они мешали друг другу сильнее, чем я.

Через несколько минут всё закончилось.

На земле лежали все. Двое — тяжелые, с перебитыми потоками и перекошенными защитами. Остальные — без сознания, раскиданные как попало, в тех позах, в каких их уронила собственная неразбериха.

Я не проверял, кто из них выживет.

Мне было всё равно. Это не было ни победой, ни триумфом. Просто устранение помехи на маршруте.

Морозов лежал там же, где упал.

Живой. Бессознательный. Безо всякого величия — просто тело в дорогой экипировке, помятой и перекошенной. Лёд вокруг него уже таял, оставляя грязные пятна на камне. Вблизи он выглядел не опасным и не грозным. Жалким — самое точное слово.

Я прикинул варианты быстро.

Убить — будет шум. Слишком много глаз, слишком много вопросов, слишком много желающих найти виновного.

Оставить — отомстят. Не сейчас, так потом. Такие не забывают, даже если сами начали.

Убить всех — не вариант. Я ещё не настолько разочаровался в людях, чтобы резать пачками заносчивых аристократов и их прихлебателей.

Значит, остаётся третье.

Я наклонился, перехватил его поудобнее, взвалил на плечо. Тело оказалось тяжёлым, непривычно тяжёлым после боя. Я включил усиление — ровно настолько, чтобы не споткнуться и не тратить лишнее.

— А с тобой мы пообщаемся отдельно, — сказал я тихо, больше для себя.

Он не был врагом. Скорее заносчивым идиотом. Глупым, самоуверенным, выращенным системой, которая поощряет громкость вместо ума.

Люди должны держаться вместе.

Даже если часть из них тыповаты.

Я вышел к дому тем же маршрутом, которым ходил раньше. Ничего не менял — те же повороты, тот же подъём, те же тени у стен. Ноги сами выбирали шаг, взгляд заранее знал, где искать углы и где не стоит задерживаться. Только ощущение было другим. Словно кто-то очень сильный находится рядом.

Изменения бросались в глаза сразу. Два у главного подхода, ещё пара дальше по улице. Патрули двигались по ровным дугам, с одинаковым шагом, без сбоев. Красиво. Показательно. Бессмысленно.

Подходы перекрыты формально. Стоят там, где обычно идут люди. Там, где можно ожидать лобовую атаку. Остальное их не интересовало. Ни переулки. Ни тени между зданиями. Ни расстояние за пределами «зоны ответственности».

Я замедлился на пару шагов, не выходя из ритма улицы. Проверил отражения в витрине напротив. Никто не реагировал. Патруль прошёл по маршруту, даже не глядя по сторонам. Один из стражей скучающе переступил с ноги на ногу и снова уставился в сторону ворот.

«Наставили стражи. А осмотреть территорию — не судьба. Идиоты».

Они охраняли фасад. Символ. Табличку с именем. Дом как объект. Не то, что вокруг него. Не то, как к нему можно подойти. Не то, откуда приходит реальная проблема.

Я смотрел на дом и видел не охрану, а пустоты между ней. Слепые зоны, которые никто не считал нужным закрывать. Места, где патруль поворачивал слишком рано. Участки, которые выпадали из обзора, потому что «там всё равно никто не пойдёт».

Пойдут. Просто не так, как они ждут.

Я не стал задерживаться. Сделал вид, что меня интересует соседняя улица, и ушёл в сторону, не оглядываясь. Дом остался за спиной, освещённый, охраняемый и уязвимый.

На главные ворота я даже не смотрел. Свернул раньше, туда, где улица темнела и фонари стояли реже. Там, где прохожие не задерживаются и где стража считает, что делать ей нечего. Старые маршруты всплывали сами. Поворот за складом, узкий проход между стенами, двор, который когда-то использовали слуги и рабочие. Ничего героического. Просто путь, о котором забыли.