Переносимся опять в октябрь 82 года, Москва, Кутузовский проспект и окрестности

Волгу мы с Аскольдом, конечно, опробовали, но не слишком удачно — она взяла и заглохла где-то в районе Юго-Западной. Уж и не помню, как и зачем мы там оказались. Стартер крутился исправно, а чего-то там внутри не схватывало.

— Свечи наверно залило, — предположил более продвинутый в этой сфере Аскольд. — Или бензонасос барахлит.

— Или зажигание сбилось, или бензин кончился — продолжил его мысль я. — Починить сможешь?

— Если бензина нет, то не смогу, — признался он, — а по остальным пунктам могу пройтись, как-никак даже Т-72 пару раз завел в сложных условиях.

Я открыл капот, потом мы с ним долго смотрели во внутренности моторного отсека, потом он сумел вывернуть все свечи, ничего при визуальном осмотре не обнаружил и ввернул их назад.

— Придется куратору звонить, — вздохнул я, — у нас самих плохо это дело получается.

— И кто у нас куратор? — поинтересовался Аскольд.

— Так Цуканов же, я разве не говорил?

— Георгий Эммануилович?- тут же вылетело из него. — Знаю-знаю, большой человек.

— Не такой уж и большой, — возразил я, — ниже меня на полголовы.

— Я не в этом смысле… ну звони, конечно — вон автомат стоит.

Я набрал номер, который заучил уже наизусть, Цуканова на месте не оказалось, ответил его заместитель — он молча выслушал мои проблемы, записал адрес и сказал, чтоб я дождался технички с мастерами.

— Я, пожалуй, ждать не буду, — сообщил мне Аскольд, выслушав результаты общения с руководством, — у меня другие дела еще есть.

— Да, — вспомнил я, — тебя должны к медали какой-то представить, Чурбанов обещал.

— За стадион? — уточнил он.

— За него…

— Представят — хорошо, — сказал Аскольд, — а нет, плакать не буду, мне эти побрякушки не очень интересны.

И я остался ждать сервисных товарищей, а Аскольд прыгнул в метро «Юго-Западная» и скрылся с моих глаз… починка заняла ровно десять минут. Как выяснилось по ходу дела, полетел датчик Холла, такая хреновинка, используемая в автомобилях для регулировки угла опережения зажигания. А с неисправным датчиком этот угол опережения мог гулять в самых широких пределах и мотор, сами понимаете, заводиться отказывался.

Ну починили и хорошо, пожал руку главному ремонтнику, предложил ему денег, но он отказался наотрез. А далее я аккуратно загнал Волгу на ее стояночное место в углу двора на Кутузовском и понялся к себе на второй этаж… хватит с меня приключений на сегодня.

Отключил все телефоны, причем вертушку старым проверенным способом, откручиванием проводов от клемм внутри аппарата. И сел пить чай на кухне… прямо передо мной был буфет с посудой, чуть в стороне холодильник типа ЗИЛ, на нем сверху портативный телевизорик Электроника, я его, кажется, и не включал ни разу с тех пор, как здесь обосновался. А тут решил посмотреть, что у нас по двум официальным каналам показывают… по трем — еще учебная же программа добавилась после Олимпиады.

Телевизор щелкнул и после непродолжительного разогрева начал вещать о надоях, покосах и урожаях на бескрайних полях Родины. Я поморщился и перещелкнул дальше, тут сенсорная панель для этого имелась, а вовсе не круговой переключатель… так, тут Ленинский университет миллионов, нисколько не лучше. На учебной программе объясняли, как решать физические задачи про движение двух тел. Неинтересно… а еще на следующем канале, куда я уже просто наугад ткнул, появилась весьма интересная картинка — камера по виду такая же, как в нашем СИЗО, слева койка, прикрепленная к стене, справа писсуар с раковиной, а по центру на табуретке сидел я же, но в легкомысленной гавайской рубашке и шортах до колен.

— Привет, Петя, — сказал мне этот второй я, помахав при этом рукой. — Как жизнь?

— Привет, — отозвался я, потому что молчать было бы глупо, вспомнил не к месту строки Высоцкого, — жизнь течет меж пальчиков паутинкой тонкою. Ты где сидишь-то так красиво? — задал я первый всплывший на поверхность вопрос.

— Ты не поверишь, — ответил он, — но в городе Маниле, Республика Филиппины, в следственном изоляторе временного содержания номер один…

— И как тебя туда занесло?

— Долго рассказывать, — поморщился второй я, — начни лучше с себя, у тебя, как я посмотрю, дела обстоят немного получше моих…

Младший научный сотрудник-7

Разговор с телевизором (Москва)

Телевизор щелкнул и после непродолжительного разогрева начал вещать о надоях, покосах и урожаях на бескрайних полях Родины. Я поморщился и перещелкнул дальше, тут сенсорная панель для этого имелась, а вовсе не круговой переключатель… так, тут Ленинский университет миллионов, нисколько не лучше. На учебной программе объясняли, как решать физические задачи про движение двух тел. Неинтересно… а еще на следующем канале, куда я уже просто наугад ткнул, появилась весьма интересная картинка — камера по виду такая же, как в нашем СИЗО, слева койка, прикрепленная к стене, справа писсуар с раковиной, а по центру на табуретке сидел я же, но в легкомысленной гавайской рубашке и шортах до колен.

— Привет, Петя, — сказал мне этот второй я, помахав при этом рукой. — Как жизнь?

— Привет, — отозвался я, потому что молчать было бы глупо, вспомнил не к месту строки Высоцкого, — жизнь течет меж пальчиков паутинкой тонкою. Ты где сидишь-то так красиво? — задал я первый всплывший на поверхность вопрос.

— Ты не поверишь, — ответил он, — но в городе Маниле, Республика Филиппины, в следственном изоляторе временного содержания номер один…

— И как тебя туда занесло?

— Долго рассказывать, — поморщился второй я, — начни лучше с себя, у тебя, как я посмотрю, дела обстоят немного получше моих…

— Когда мы с тобой расстались-то, не напомнишь? — спросил я у отражения в экране.

— Напомню, — охотно согласился он, — в сентябре прошлого года, 82-го, когда эксперимент в этом вашем гребаном бункере пошел не по плану.

— В нашем, Петя, бункере, в нашем, — поправил его я, — не надо делать вид, что ты не имеешь к этому «не по плану» никакого отношения.

— Не надо придираться к словам, — буркнул он, — вываливай лучше подробности, как ты там живешь. В 82 году… у нас-то тут октябрь 83-го идет, если тебе это интересно.

— Нет вопросов, — отозвался я, — почти как у матросов. Слушай и не говори потом, что не услышал.

И в следующие пять минут я коротенько обрисовал ему свою историю за последние два месяца. Он внимал и не перебивал, открыл рот только, когда я поставил точку.

— Увлекательно… — сказал он, глядя в какую-то невидимую отсюда точку, — стало быть, ты там теперь народный целитель типа этой… Ванги.

— Точно, — ответил я, — или Джуны. С ней я, кстати, недавно встретился, и она мне выкатила страшненький диагноз — полгода мне жить осталось.

— Сочувствую, — вяло ответил он, — а мне как бы не полдня осталось пребывать на этом свете.

— Теперь твоя очередь, — передал я ему эстафетную палочку, — выкладывай давай, что там с тобой за год случилось.

— Никаких экстра-способностей в том бункере я не получил, — хмуро начал он, — так, по мелочи немного.

— Стой, — притормозил его я, — я же с помощью этого дара свою мать из могилы, считай, вытащил… получается, что она умерла что ли?

— Не все так грустно, — вздохнул он, — хирург этот из сороковой больницы, как уж его…

— Иннокентий Палыч, — напомнил я.

— Да, Кеша — он очень постарался и мать осталась жить, но с большими ограничениями…

— Не ходит что ли?

— Нет, подвижность не ограничена, но есть можно далеко не все… и обезболивающие надо непрерывно принимать. Но живая пока, этого не отнимешь.