Край моста передо мной стал стеклянным — не на вид, на ощущение. Под подошвой исчезла зернистость, ступня поехала, и только сухожилия в щиколотке удержали меня от того, чтобы разложиться на камне как кукла. В ту же секунду слева, в пустоте, зажглась гирлянда огоньков — как будто кто-то зажёг свечи внизу и поднял их к нам. И эти огоньки начали складываться в контуры лиц.

Чужие. Мои. Наши.

Женщина, которой я помогал выносить детей из пылающего дома за год до Академии. Она улыбалась мне виновато, так, как улыбаются живые, у которых кончились слова. Парень, который остался у Московского разлома, из-за меня и моего света. Учитель из Подмосковья, который погиб так быстро, что у меня не было шанса даже рассердиться — только вернуться и закрыть ему глаза. Мама. Папа. И я — опять — с дубиной, и опять — с кровью, и теперь на лице у меня — улыбка. Не хищная. Просто… уставшая.

— Назад, — сказал кто-то внутри нас. Это не был голос лабиринта. Это был наш собственный шёпот. — Дальше нельзя.

Я сглотнул. Стало сухо, хотя воздух был мокрым. Мост дышал едва заметно, как если бы только что что-то тяжёлое прошагало по нему до нас — и остановилось.

— Идём, — сказал я. — Не оглядываясь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Слева и справа тени тянулись к нам, но не касались. Они показывали. Они предлагали: смотри, вспоминай, выбирай. Они знали, что мы истощены, что энергетические структуры опустошены. Они знали, куда нажимать. И поэтому я перестал делать самое основное — перестал отвечать. Я позволил им говорить. Пусть гул прокатывается внутри, пусть показывает кино. Пока ноги помнят, что такое вперёд, мир имеет право на свои беседы.

Ольга выдохнула зло, коротко, но уверенно. Настя прижала к груди кристалл, и свет у неё стал ровнее, как будто сам концентратор понял: сейчас от его спокойствия зависит, останемся ли мы людьми. Кир сзади перестал шутить и стал тише тени. Дыхание едва слышно, шаги — бесшумны. Я почувствовал, как в мою левую кисть вцепилась его правая — не хватка, а касание, на миг, как у ребёнка: «я здесь». Я тоже здесь.

Ветер снова набежал и прижался к нам лицом. Он пах озоном и железом, как перед дождём на вокзале. Он пытался укусить. Мы подставили ему плечи и пошли дальше.

Мост начал приподниматься, почти незаметно. Поднявшись на полшага, он стал шире — ещё ладонь. На ощупь — надёжнее. Я не поверил. Лабиринт был щедр только для того, чтобы отобрать с процентами. Но мы приняли этот подарок, потому что психология походов проста: на каменном ребре упрямство ценится выше подозрительности.

Внизу вспыхнула ещё одна молния. На миг мы все стали чёрными силуэтами на фоне белого рассвета. На миг весь мир стёрся до линий: мост — линия, мы — линии, тени — пятна. И мне стало смешно ещё раз. Кто-то действительно решает судьбу, рисуя по чёрному стеклу мелом, а потом смахивает ладонью. Мы просто должны успеть пройти до того, как пальцы коснутся доски.

— Кирилл, — снова сказала мама. И это был уже не лабиринт. Это были просто нервы, перемешанные с воздухом и голодом. Я кивнул ей — не в пропасть, в себя, — и сделал ещё шаг.

Краем глаза я заметил, как у Ольги дрогнула голень — судорога. Я остановился. Она выругалась сквозь зубы, не громко, и перехватила трос карабина другой рукой.

— Сколько ещё? — спросила она, не называя меня по имени.

— Полста шагов, — сказал я. Я не считал. Я знал. Так бывает: тело само рисует карту.

— Тогда расскажи что-нибудь смешное, — сказала Ольга.

— Встретимся на другой стороне, — сказал я. — И я попробую.

Она усмехнулась, очень коротко, и мы двинулись дальше.

Свет у Насти чуть поднялся, высветив полоску моста шире. Кир поджал локоть с ожогом к корпусу — так меньше выворачивало плечо при качке. Я поправил ремень меча. Камень под ногами был теперь шершавее, как будто мы вышли из стеклянной зоны в песчаную. А потом — внезапно — оказался мокрым. Не мокрым от дождя — от конденсата. Сырость выступила, как пот на коже.

— Осторожно, — сказал я. — Переход.

Мы перестроили шаг: короче, ниже, ближе к камню. Прикосновение подошвы к мосту стало почти лаской — аккуратным, бережным движением, как если бы мы не шли, а гладили поверхность. Внизу из-за пара поднялась ещё одна тень. Она была выше остальных и толще, как дым от мокрых веток. Внутри неё, в центре, было светлее, чем вокруг, и там, в этом «окне», я снова увидел своё лицо. И понял, что улыбаюсь не уставшей улыбкой. Я улыбался, как человек, который дошёл до половины и не собирается умирать на середине.

— Дальше, — сказал я себе. — Дальше, блин.

Мост наконец пошёл на спад. Полоса камня расширилась ещё на ладонь, бортик вернулся — сначала на мгновение, небольшим выступом, потом — уверенно, по щиколотку. Ветер ослаб. Уши снова начали слышать что-то помимо собственного сердца. Внизу звуки отступили. Пропасть устала. Или просто отвернулась.

Мы вышли из тягучего места, как выходят из воды. С последним шагом на сушу я почувствовал, как отцепляются от ног тяжелые водоросли — липкие, вонючие сомнения, которые цеплялись за нас всю дорогу. Я ступил на площадку с той стороны — такую же, как и с этой: шершавый камень, низкий борт, сквозняк. И только тогда понял, что ладони у меня в крови: ногти врезались в кожу так сильно, что оставили полукруги.

— Я больше никогда не буду смеяться над узкими тропами в сказках, — сказал Кир, отпуская карабин. Голос у него дрожал, но глаза были живые — с огнём, который он не пытался пока зажечь вовне. — Там хоть финал известен заранее.

Ольга присела на корточки и упёрлась лбом в колени. Не от слабости — чтобы снять спазм ногах. Настя стояла, прижав кристалл к груди обеими ладонями, и свет её впервые за долгое время не дрожал — ровный, тёплый, человеческий.

Я обернулся. Мост позади выглядел так, будто его никогда не было: тонкая, едва заметная линия, которую глаза тут же забывают. Внизу всё ещё что-то шевелилось, но мы уже не были частью этого шевеления. Мы были по эту сторону. Пока.

Я вдохнул. Воздух пах камнем и железом. Пах победой — крошечной, никому не нужной, кроме нас четверых. Пах тем, что можно назвать надеждой, если не придираться к словам.

— Идём, — сказал я. — Пока место помнит, что мы живые.

Свет у Насти мягко качнулся и показал впереди новую арку. За ней начинался коридор — обычный, каменный, предсказуемый. Лабиринт не уходит — он ждёт. Но этот раз — за нами. Мы перешли через то, чего «быть не должно», и остались собой. Значит, есть шанс и на то, чего, по идее, быть не может: на выход. В следующий зал. На ещё один вдох, который уже не забирают у тебя силой.

Мы двинулись туда, где камень снова становился просто камнем. И только когда тени из пропасти растворились окончательно, я позволил себе оглянуться ещё раз. Там, у моста, всё ещё стояли мои голоса. Они смотрели вслед. Они не звали больше.

Мы нашли нишу не сразу. Лабиринт долго тянул нас по ребрам камня, по гулким перемычкам, где каждый шаг отзывался внутри грудной клетки металлическим эхом. И вдруг — карман в стене: сухой, ровный, с низким арочным сводом и единственным узким входом. Как будто кто-то, устав бродить по этим кишкам, однажды выдолбил себе убежище и так и не вернулся.