Я сел на корточки и позволил себе три вдоха с закрытыми глазами. На четвёртом вдохе понял, что колени дрожат так, будто я тащил вагон. Пустота тоже имеет вес. Я поднялся и в последний раз обвёл взглядом озеро. Лодки стояли кругом. Ловцы лежали пластами. Тени дрожали, но не обращали внимание на меня.

— Чёрное небо, — повторил я, закрепляя фикцию. — Чёрное озеро. Чёрный день. Петька, нафига мы с тобой столько резины жгли... Тьфу, блин всякая чертовщина в голову лезет.

Ухмыльнувшись, я пошёл по каменным плитам к дальнему краю «гавани». Пепел там поднимался холмом, а в холме чёрнел проход, не арка даже, а расщелина. Она не светилась, здесь свет блокирован, но тянула, как сквозняком. Я знал, что это переход дальше. На последней плите задержался и позволил себе одну единственную роскошь: подумать о свете — не как о картинке, а как о долге.

Не вспыхнуло. Не сработало. Я не добавил эмоции. Просто зафиксировал: «Свет нужен, чтобы из этого выбраться. Но не здесь».

Лодки чуть дрогнули, как если б услышали слово «свет» без вкуса, без запаха. Я шагнул в проём.

Перед падением в новую тьму поймал себя на простом факте: победа через отрицание — это тоже победа, но она стоит дороже. И когда круг закончится, придётся отмываться — долго, с болью, чтобы вернуть себе право смотреть на огонь и не бояться, что он тебя выпьет.

— Доживём — отмоемся, — сказал я. И исчез в проходе.

Я выбрался из коридора, где стены дышали чем-то чуждым, и попал в пространство, похожее на пустырь внутри чёрного улья. Тьма лежала пластами, как холодный дым, и только у самых ботинок угадывалась ломаная линия пола: то ли шлак, то ли обугленная пыль. Здесь свет был не просто забыт — он казался понятием из мёртвого языка, словом, чье значение стерлось века назад.

Я шёл медленно, прислушиваясь к шагам. Усиление держал приглушённым, огонь — ещё тише. Пламя, с которым я научился разговаривать как с упрямой зверюгой, в этом круге вело себя настороженно, будто в соседнем помещении рычал хозяин, перед которым оно обычно стелется. Хороший знак. Или дурной — решу потом, если доживу.

Развалины начали проступать, будто выброшенные на берег кости: фрагмент арки, низкий карниз, три ступени, уходившие в никуда. И посреди всего — силуэт. Сначала я решил, что это очередная статуя из «города застывших», но тьма вокруг него шевелилась иначе, как вода вокруг тёплого тела. Он сидел на краю разбитого пьедестала так, как сидят у костра: немного сутулясь, привыкший к жару.

— Наконец-то, — сказал силуэт, не поднимая головы. Голос не отражался стенами. Он будто сразу попадал внутрь, за грудину. — Я думал, ты пройдёшь мимо.

Я остановился в пяти шагах. Ближе — значит сократить дистанцию до опасной, дальше — значит потерять очертания собеседника.

— Кто ты? — спросил я.

— Это сейчас уместный вопрос? — Он усмехнулся. — Давай иначе. Кто ты?

— Тебе важна версия? У меня их несколько. Выбирай по вкусу.

— Абсолют, — произнёс он без раздумий. — Пытаешься контролировать огонь, пока круг пытается тебя сожрать. Хорошая привычка. Однако есть вероятность, что поздно пить "боржоми".

Он поднял голову. Лица не видно — его будто прикрывал тонкий слюдяной слой темноты. Но глаза… нет, не глаза — две узкие щели, в которых ворочался жар. Не белёсый отблеск, не багряница обычного костра — тот самый цвет, что возникает в самом корне пламени, где оно ещё не разделилось на языки. Я знал этот оттенок очень хорошо, он иногда вспыхивал в моих собственных видениях, когда огонь пытался перехватить управление.

— Ты долго держишь его на поводке — сказал собеседник. — Дольше, чем я. Я не выдержал.

Ветра не было, но тьма вокруг него вздохнула. Я ощутил жар уже физически — слабую, сухую волну, как от печной дверцы. Не выносит свет — но сам испускает тепло.

— Имя, — напомнил я, продолжая стоять чуть боком — пусть его первый рывок придётся в пустоту.

— На что оно тебе? В этом круге имена не имеют значения. Зачем имена будущим бесплотным теням? — сказал он мягко. — Пусть я буду тем, кто и есть. Тем, кто был тобой, когда-то давно. Доволен?

— Ты не первый, кто пытается говорить от моего лица, — ответил я. — Но ты — не фантом.

— Я — то, что осталось, — произнёс он тихо. — И предупреждение. И предложение.

Тьма сбоку повела себя странно, будто кто-то провёл невидимым крюком по ткани. Я сделал полшага так, чтобы на ходу видеть две возможные линии атаки. Он отметил движение лёгким кивком.

— Сядь, — предложил он. — Если уж дыхание огня тебя совсем не пугает.

— Меня пугает только скука, — сказал я и остался стоять.

Он улыбнулся, не ясно как такое может провернуть тень; просто в пленке лица появился тёплый изгиб.

— Хорошо, — согласился он. — Тогда я буду краток. Я тоже был абсолютом. Долго. Мне казалось — достаточно долго, чтобы догадаться, как жить с тем, что у тебя внутри. Пока огонь не решил, что это он главный в нашем тандеме.

— Чем всё кончилось? — спросил я.

— Ты же видишь, — кивнул он в темноту. — Я остался здесь. Огонь — ушёл. Или наоборот. Разницу я понял слишком поздно.

Я молчал. Врать — бессмысленно, сочувствовать — преждевременно. Он чуть покачал головой — «будем с тобой честны до конца» — и выпрямился.

— У тебя выбор. Очень простой. И очень сложный. Мы можем объединиться. Ты открываешь дверь — я становлюсь внутренней стеной. Твой огонь — мой опыт. Твоё тело — моя память. И ты перестаёшь быть один против того, что живёт в тебе.

— Взамен? — уточнил я.

— Взамен — ты не сгораешь, как я, — мягко сказал он. — Взамен — выживаем. И ещё: я наконец выхожу из этого круга. Ты же хочешь выбраться, верно?

Нельзя отрицать — предложение было заманчивое. Любая сила, которая умеет говорить о целях и о цене, — уже не просто зверь. Но вот что я выучил в этом мире: у каждого, кто слишком уверенно произносит «мы», — в кармане нож.

— А если нет? — спросил я. — Если я останусь один?

— Тогда ты останешься с огнём. И однажды он сожрёт тебя ровно в тот момент, когда ты решишь, что приручил его окончательно, — сказал он, не повышая голоса. — Ты же уже слышал, как он шепчет? «Ты — мой носитель». Красивое слово. Ласковое. Как ошейник.

Тепло вокруг него стало плотнее. Тьма в ответ — гуще. Пространство стянулось, словно мы стояли не посреди зала, а на дне узкой бутылки, в которую кто-то начал вдавливать пробку. Я не заметил, как привёл огонь ближе к поверхности — он сам потянулся. Собеседник это уловил.

— Видишь? — тихо сказал он. — Даже сейчас он лезет к управлению. А тебе ещё вверх по кругам. Ты хочешь дойти до конца? До восьмой ступени этого праздника? Тебе одной пары лёгких не хватит, чтобы столько раз кричать «нет» своему пламени.

— Странный способ уговаривать — давить на то, что мне и так известно, — произнёс я. — С чего мне тебе доверять?

— Потому что я честно признаю, кто я, — сказал он. — Я — падший. И если ты не протянешь мне руку — я останусь таковым навсегда.

— Сомнительный аргумент, быть может ты хочешь внести плату за выход, плату в виде наивного универсала, — вздохнул я. — Ладно. И всё же спасибо за предупреждение.

— Значит, нет?

— Значит нам не по пути, — сказал я. — Постараюсь выбраться самостоятельно.

Его молчание длилось секунду. Потом он кивнул.

— Я надеялся, что ты скажешь именно так, — произнёс он, и горячие щели «глаз» на секунду сузились до нитей. — Иначе неинтересно.