— Это ещё сырой материал, — отпёрся Высоцкий, — над ним работать и работать. А с начала года у меня три новые песни появились, слушайте.

И он исполнил эти три новые песни… одна, на мой взгляд, была совсем уж провальной, про любимых Семёнычем коней, но ни до Привередливых коней, ни до Погони не дотягивала метра на два. А остальные две получше, конечно, были, первая на злобу дня, про кооператоров и кооперативы, вторая сказочная, с Бабой-Ягой и Кощеем Бессмертным, но драйв, присущий творчеству барда в 70 годы, увы, куда-то испарился. Тем не менее, собравшиеся приветствовали все три песни бурными и продолжительными одобрениями… ну и я решил не отставать от остальных, выразил неподдельный энтузиазм.

А тут кое-кто и по домам начал собираться. Высоцкий спросил у меня о планах:

— Когда обратно-то едешь? Ночевать есть где?

Я признался, что еду завтра, а ночёвкой как-то не озаботился.

— Ну значит у меня заночуешь, — твёрдо сказал он.

— Спасибо, родной, — поблагодарил я его, — Марину вот тоже где-то разместить надо?

— Так вы не вместе спите? — удивился он.

— Пока что нет… да, и мне бы парой слов с Мироновым перекинуться бы надо, — вспомнил я об ещё одном насущном деле.

— Так перекидывайся, — дал добро Семёныч, — пока он не ушёл с концами.

Я подошёл к Андрею, тот и верно собирался уже домой, стоя у входной двери и прощаясь с Мариной.

— Андрей Александрович, — негромко сказал я ему, — можно вас на минутку.

Тот с удивлением посмотрел на меня, а потом ответил:

— Можно просто Андрей. И на ты. Пойдём на улицу выйдем, там и поговорим.

Ну на ты, значит на ты, подумал я, сделал знак Марине оставаться в квартире и спустился на лифте вниз вместе с народным артистом. Там он первым делом закурил, как я успел заметить, это был Кэмел, предложил мне, я отказался, тогда он прямо спросил:

— Что за дело у тебя ко мне, выкладывай… только сразу скажу — если это насчёт работы в театре, то я такие дела не решаю.

— Господь с тобой, Андрюша, — сразу открестился я, — какая работа, какой театр, речь пойдёт исключительно про тебя.

— Да? — озадачился Миронов, — и что же ты хочешь мне сказать про меня, чего я не знаю?

— Ты не знаешь дату своей смерти, — решил не тянуть резину я, — а я знаю — могу подсказать.

— Тэээк, — протянул Миронов, скомкал сигарету и выкинул её на газон. — Я что-то слышал краем уха про твои способности, но не думал, что это меня коснётся. Раз начал, говори уж — когда, где, от чего?

— 16 августа следующего года, город Рига Латвийской ССР, у вашего театра гастроли там будут, от кровоизлияния в мозг.

— Что-то можно сделать, чтобы оттянуть этот момент? — глухо спросил Андрей, глядя куда-то в сторону.

— Можно, — смело продолжил я, — например, лечь в хорошую больницу на обследование. Прямо завтра. Лучше в кремлёвскую, для тебя это проблемой ведь не будет, да?

— Есть там у меня пара поклонников, так что наверно смогу. Ещё ничего про меня не хочешь рассказать?

— Ничего существенного… кроме того, разве, что ты великий артист и должен радовать зрителей ещё минимум десятилетие, а лучше два.

На этом мы с ним и распрощались, а я поднялся обратно. Ольга уже очистила стол, и гремела посудой на кухне. Высоцкий беседовал о чём-то с Мариной.

— Ну как, перекинулся своей парой слов с Андрюхой? — спросил он, завидев меня.

— Да, стороны пришли к взаимовыгодному соглашению, — ответил я. — Всё хорошо, прекрасная маркиза, короче говоря.

— Марина вам постелит в гостиной — диван и раскладное кресло, устроит?

— Вполне, — ответил я, — а о чём это вы тут беседовали?

— Да вот Марина меня про другую Марину расспрашивала — почему да как я с ней расстался…

— Вот как? — подивился я маринкиному нахальству, — ну и почему? Мне тоже интересно.

— Дело прошлое, — поморщился Семёныч, — три года уже, как мы разбежались по разным углам. Тут сложно сказать, почему конкретно… всё в комплексе навалилось… слишком сильно она опекала меня, наверно, а я как-никак вольный человек. Короче я выбрал свободу.

— Отношения-то между вами сохранились какие-то? Переписываетесь-перезваниваетесь или ножом острым всё перерезало? — спросил я.

— Редко, раз в месяц примерно, общаемся по телефону. Остались кое-какие совместные дела.

— А с Ольгой в этом смысле у тебя всё окей? Свободу не ограничивает?

— Мы с ней с самого начала договорились об этом, так что пока все пункты соглашения соблюдаются.

— Ясно, — вздохнул я, — я тоже вот со своей разлаялся примерно по той же причине. Но не до конца, может, опять сойдёмся.

— Ладно, ложитесь спать, — отвечал Высоцкий, — вам завтра опять домой рулить. А я пойду поработаю, надо новую песню до ума довести.

Вы, наверно, спросите, не было ли чего у тебя ночью, Сергуня, с девочкой Мариной — так я вам отвечу, что таки нет, ничего не было. Хотя попытка с её стороны была, не очень настойчивая, впрочем. Просто поговорили.

— Так о чем вы там с Мироновым-то беседовали так оживлённо? — поинтересовался я.

— Про кино, конечно, о чём ещё можно беседовать с Мироновым, — резонно возразила мне она и тут же похвасталась, — а он мне свой телефон оставил, представляешь?

— С ума сойти можно, — честно ответил я, — ну так куй железо, пока не остыло. Прямо завтра и звони.

— Не, завтра рано, — мудро заметила Маринка, — пусть помучается хотя бы денёк, а вот послезавтра в самый раз будет.

Но заснуть в эту ночь нам, видимо, не было суждено — через полчаса у Семёныча припадок какой-то случился, прибежала взволнованная Остроумова и начала рыдать. Пошёл разруливать процессы, чо… дверь к нему в кабинет пришлось взломать с помощью найденного в кладовке топора и стамески. Высоцкий лежал на ковре на левом боку, рядом сломанная по грифу гитара, изо рта пена нехорошая истекала.

Я тут же проверил пульс, он на месте оказался и даже вполне приличной частоты, потом спросил у Ольги:

— Знакомый врач у него есть?

— Был такой, Федотов его зовут, Толик кажется.

— Звони, — протянул я ей мобилку.

Она набрала номер по памяти, подождала немного, потом сказала, что никто не отвечает.

— Значит остаётся скорая помощь… — сказал я, лихорадочно набирая 03.

Володю забрали в больницу, скорая приехала довольно быстро. Мы все вместе с Ольгой и Маринкой добрались туда на моей копейке — это совсем недалеко оказалось, пара километров по прямой. Через полчаса вышел дежурный врач и сказал, что будет операция на сердце. А вы пока езжайте домой, продолжил он, это надолго, приедете утром и всё узнаете.

Заснуть нам не удалось, промаялись до шести утра, наскоро выпили чая и опять вернулись к палате интенсивной терапии, куда Высоцкого определили.

— Успокойтесь, граждане, — сказал на хирург со строгим выражением лица, — операция прошла удачно теперь больному нужен абсолютный покой. Никаких посещений в ближайшую неделю.

— А что хоть оперировали? — поинтересовался я.

— Коронарное шунтирование было, — коротко бросил врач и скрылся в палате.

А ведь твои планы-то, сказало мне не вовремя проснувшееся второе я, пошли коту под хвост — не будет теперь у Семёныча никаких гастролей в ближайший месяц. А то я сам не вижу, буркнул я в ответ, придётся теперь изобретать план под буковкой В… и Г тоже наверно. Уж ты постарайся, сказало второе я и удалилось в нирвану, откуда видимо только что и появилось.

А я отвёз Ольгу домой, а сам сел на водительское сиденье и мучительно начал размышлять, кто виноват и что делать. На календаре у нас значится 16 апреля, а нет, это вчера было 16-е, а так-то уже часов семь, как 17-е пошло. Значит, остаётся у тебя на всё про всё восемь суток. Вполне достаточно, если подойти к делу со всей ответственностью, без раскачки и перекуров, как говорит нынешнее лозунговое хозяйство.

— О чём задумался? — толкнула меня кулаком в бок Марина.