— Дальше.

— Дальше.

— Дальше.

Я двинулся — и шёпот тут же стал спорить сам с собой:

— Назад.

— Вниз.

— Ложь.

Я усмехнулся и выпустил огонь наружу. Совсем чуть-чуть. Как крохотную свечу в ладони. Тьма шевельнулась, как зверь, которому кинули кость, но я уже знал, чего она хочет, и не дал больше.

Площадка, где растворился фантом, осталась за спиной. Лабиринт из обломков с каждым шагом становился более упорядоченным — как будто меня вытягивали из кишок к какому-то центру. Я вспомнил зеркальный манёвр в самом начале — шаг в пропасть, когда зеркало само себя обмануло. Здесь было то же самое, только тоньше: не останавливайся, но и не беги; слушай, но не верь.

На очередном повороте коридор потерял прямоту и превратился в горло. Стены сошлись, вынудив меня идти боком, плечом вперёд, лопаткой скобля камень. Шепот здесь прошёл над самой кожей, как сомнительное дыхание. И в этом тесном горле снова пошёл звук. Не «тук», не крик — низкий, глухой бас, на котором держится хор: бум. Очень редкий. И очень далёкий, но я его чувствовал физически — в ногах, в висках, в зубах.

Там, куда я шёл, что-то билось, как сердце. И каждый удар отдавался в камне не только звуком — вибрацией, мягкой, как вздох спящего зверя. От этого коридор казался живым, а я — нелепым, чужим, с огоньком в груди, который здесь сиял не как вписанный элемент, а как занесённая снаружи спичка.

Я замедлил шаг и позволил ритму подстроить моё дыхание: вдох на пустоте, выдох вместе с ударом. И тогда стены перестали шептать. Они слушали.

— Все мы кого-то теряем, — сказал я не кому-то, а себе, тому, прошлому, который только что стоял передо мной. — Вопрос в том, кого удерживаем.

Ответа не требовалось. Впереди — тишина. И где-то под тишиной — всё тот же редкий удар. Меня вдруг накрыло ощущение, что эти коридоры копаются не только в моей памяти. Они копаются в своей собственной. Как будто весь круг — это чья-то черепная коробка, в которой забылось лицо и осталось только биение. Я ускорил шаг.

Поворот, ещё один, короткая лестница из двух ступеней — и коридор упёрся в стену. Абсолютно глухую. Ни щелей, ни трещин. От неё пахнуло старым камнем и чем-то ещё — влажным, гниловатым, как из-под камня, который долго лежал на сырой земле.

Я положил ладонь — едва-едва грея кожу огнём — и прислушался. Бум.

Совсем близко.

Не за стеной — в стене.

— Сердце, — сказал я. — Ладно.

Я не стал пробивать её огнём. Не стал выжигать, не стал ломать. Я убрал огонь глубже, чтобы не раздражать, и просто приложил ухо. Тёмная, тёплая вибрация отозвалась на виске. Она не была угрозой. Она была ритмом. И в этот момент я понял, что вышел из «шепчущих коридоров».

Тишина, как толстое одеяло, наконец легла ровно. В ней слышалось только это мягкое, неживое сердце камня, и моё собственное — слишком человеческое, слишком поспешное, рядом.

Я отстранился, положил ладонь на грудь — ощущая свой, быстрый, неверный стук — и улыбнулся без злости. Отпускать — иногда единственный способ пройти. Не ломать фантомы, не бить в пустоту, не спорить с голосами. Отпускать — и идти дальше.

Я сделал шаг назад, чтобы увидеть стену целиком. В дрожащем, невидимом свете она показалась мне похожей на щёку: тёплая, тяжёлая, неровная, с едва заметными прожилками. Я коснулся заново — только пальцами, как при знакомстве, — и стена, кажется, ответила мне лёгким, едва ощутимым тук в кончиках.

— Понял, — сказал я. — Иду.

И пошёл, выбирая другой коридор, где шепоты уже не раздирали голову, а всего лишь напоминали о себе, как далёкие разговоры на соседней улице.

Тьма здесь дышала. Не метафорой — буквально: она двигалась волнами, отступала и накатывала на меня, будто прислушивалась к каждому шевелению огня под кожей. Стоило мне запустить крошечный язычок пламени в ладони — и пространство вокруг дорожало, как тонкая плёнка на ветру. Я погасил огонь, и тьма вернулась на место, но осталась настороже, как зверь, запомнивший запах крови.

Факелов у меня не было — только труха, обрывки ткани, да немного масла в плоской колбе. Всё это я вытащил ещё в прошлом круге, «на всякий случай». Оказалось — на этот случай. Я нащупал узкий выступ, похожий на бровь над каменным провалом, уложил туда жгут из ткани, пропитал маслом, подождал, пока запах пойдёт крепче — и вспыхнул кончиком пальцев. Пламя зашипело, потянулось вверх. Тьма кинулась ему навстречу, волной, на миг стала плотной, как чад, заструилась по стенам и, не выдержав яркости, отпрянула.

— Иди сюда, — сказал я негромко, не пламени — себе.

Я понял, что она реагирует не просто на свет. На жар. На сам факт огня. Значит, можно заставить её двигаться. Значит, можно вынудить её открыть то, что она прячет. Я поставил второй факел на соседний выступ, метр в стороне, третий — ниже, у кромки площадки, четвёртый — прямо на полу, на пятне зольной крошки. Тьма метнулась за каждым, как вода за камнем, завертелась спиралями, и в этих спиралях на секунды-промежутки проступили силуэты — угрюмые, низкие, на согнутых конечностях.

— Падальщики, — вырвалось у меня.

Они всегда приходят после других — когда кто-то погиб, когда остался след, когда есть чем поживиться. Здесь не было ни крови, ни тел, но был огонь — и для них этого хватало. Они выползали на локтях и коленях, двигаясь как ломаные пауки, но их тела были человеческими — слишком человеческими, если смотреть мимолётно: ребра, голые плечевые шарниры, узкие кости запястий. На голове — провал вместо лица, чистая яма тьмы, и из этой ямы тянулись короткие усики-щупальца, ощупывая воздух там, где свет бил по глазам.

Первый шаг они сделали осторожно, вторым — проверили реакцию света, на третьем рванули разом, десятком. Я сжал пламя, сделал его резче — не факелом, а ножом, и ударил по ближайшему в провал лица. Падальщик не зашипел — он сжался, как бумага, и рассыпался хлопком. Остальные замерли на полудвижении, будто их связали одной нитью. На полсекунды. Потом кинулись всем скопом.

Я отступил к внутренней кромке площадки — не к пропасти, к стене: там было место, чтобы прижаться спиной и не дать им зайти в тыл. Факелы горели на трёх уровнях, и тьма металась между ними, как разъярённый улей. Падальщики шли слоем, низко, чтобы свет заслоняли собственные тела. Я ударил слева — коротко, чисто, рвущим огнём, отбросил троих разом, повернулся, встретил из-под ноги, добил сверху. Руки работали сами, тело помнило, как двигаться в тесноте, как сокращать амплитуду, чтобы не бить в пустоту. Воздуха не было — каждый прыжок давался тяжело, но усиление держало суставы, держало мышцы, и я перестал думать, сколько времени это тянется. Был только ритм: шаг, удар, полушаг, разворот, клинок огня, короткая тень у самой земли, ещё удар.

Они не визжали. Тишина была полной — только потрескивание ткани на выступах, только редкие хлопки, когда очередной провал лица схлопывался в пепел. И от этой тишины битва становилась странной: словно я резал не живых, а природное явление. Я врезался плечом в цепочку из четырёх, скинул крайних в сторону, центрального взял под себя, ткнул огонь в пустоту — слишком глубоко, жар ударил в ладонь, через локоть — к сердцу. Тьма вокруг взметнулась и легла, как море при порывистом ветре.