Козловский фыркнул, и его брюхо затряслось от смеха.

— Выкупить? Зачем тебе старый упрямец, который руки на хозяев поднимает? Чтобы меня же потом прирезал? Нет уж, не бывать такому.

— Тысяча имперских, — холодно выдохнул я. — Наличными. Сейчас.

Смех барона оборвался. Его маленькие глазки сузились, почуяв настоящую добычу. Тысяча рублей за старого, строптивого раба — это был не просто хороший, это был безумный ценник.

— Тысяча? — переспросил он, пытаясь скрыть алчный блеск в глазах. — Гм… Ну, если уж ты так настаиваешь, сынок Львова… Считай, что он твой. Деньги — мне. Расписка о продаже — тебе. И он твоя головная боль.

Я не стал торговаться. Не стал умолять. Просто молча отсчитал из своего кошеля сто тяжёлых золотых червонцев — ровно половину своего состояния — и протянул их барону.

Тот, не скрывая ухмылки, быстрым движением забрал золото, сунул его в карман, и крикнул своему писарю:

— Выпиши мальчику бумагу на владение крепостным Владом! Немедленно!

Через десять минут у меня в руках была запечатанная сургучом бумага, а стражники по приказу барона расковали старого воина.

Тот с изумлением смотрел на меня, не понимая, что происходит. Его глаза, голубые и ясные, как горное озеро, были полны недоверия и усталости.

Я подошёл к нему.

— Ты свободен. Вернее, теперь ты мой, — сказал я, протягивая ему бумагу. — Как звать?

Он медленно взял документ, его натруженные пальцы дрожали.

— Влад, — хрипло выдохнул он. — Влад из ниоткуда. А ты… кто, молодой хозяин? И зачем ты это сделал?

— Я тот, кому нужен учитель, — ответил я, поворачиваясь и направляясь к тому месту, где оставил Грома. — А теперь идём. Отсюда надо выбираться.

Мы уже почти вышли на окраину города, я вёл Грома под уздцы, а Влад шагал рядом, молчаливый и напряжённый, как скала. Его достоинство было осязаемым, даже в рваной одежде и с отметинами от цепей на запястьях. Вдруг он остановился.

— Барин… прости за дерзость, — его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал тихо, но твёрдо. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону баронского особняка, и в его глазах стояла такая тоска, что у меня сжалось сердце. — Спасибо за жизнь. Но… я не могу уйти. Не один.

Я обернулся к нему, подняв бровь.

— В чём дело?

— Дочь, — выдохнул он, и его скулы напряглись. — Маша. Она осталась там. В услужении у главной ключницы. Этот… этот щенок барский, Андрей, он сейчас отходит от стыда и боли. И вся его злоба обрушится на неё. Раз не удалось меня убить, он будет издеваться над ней. Я… я не могу оставить её.

Он сглотнул, впервые за всё время опустив взгляд. Гордый старый воин просил. Не за себя. За своё дитя.

Мне не нужно было думать. Та самая чуйка, что заставила меня выкупить его, теперь кричала ещё громче. Это было правильно. Это было нужно.

— Ладно, — коротко кивнул я. — Жди здесь.

Я развернулся и пошёл обратно на площадь, чувствуя, как вес кошеля на груди стал куда легче. Барон Козловский всё ещё был у своей коляски, подсчитывая только что полученную прибыль.

Увидев меня, он нахмурился.

— Опять ты? Передумал? Деньги назад не верну!

— Дочь, — отрезал я, не тратя времени на предисловия. — Девку, что служила у ключницы. Машу. Продай.

Барон расхохотался, но смех его был злым и неприятным.

— О! Старика мало, так ещё и девку захотел? Уж не думаешь ли ты завести себе… — он многозначительно подмигнул, но мой ледяной взгляд заставил его смолкнуть. — Ладно, ладно, не смотри так. Пятьсот рублей. И чтобы больше ты ко мне не приставал.

— Сделано, — я отсчитал ещё пятьдесят червонцев. Сердце обливалось кровью — почти всё состояние таяло на глазах. Но я не колебался.

Барон, ворча, что «старик уже вьёт из парня верёвки», послал стражника в особняк. Через пятнадцать минут тот вернулся с девушкой.

Она была бледной как полотно, глаза, огромные от страха, бегали по сторонам. Она увидела меня, потом — вдали, своего отца, и её лицо исказилось от полного непонимания. Она была тоненькой, хрупкой, лет шестнадцати, с рабочими руками и заплетёнными в простую косу русыми волосами.

— Забирай, — буркнул Козловский, сунув мне ещё одну бумажку, и ушёл в свою коляску, хлопнув дверцей.

Я молча взял девушку за локоть — легко, но твёрдо — и повёл к окраине. Она шла, как во сне, не сопротивляясь, не задавая вопросов. Просто шла.

Когда мы подошли к Владу, он сделал шаг вперёд, и его каменное лицо дрогнуло. Он не обнял её, только положил свою большую, грубую руку ей на голову.

— Всё, Машенька. Всё. Уходим.

Она посмотрела на него, потом на меня, и из её глаз покатились тихие, беззвучные слёзы. Шок. Полный и абсолютный.

— Господа, — я прервал эту сцену, глядя на заходящее солнце. — Ночевать в городе нам нельзя. Козловский возможно пожалеет о своей сделке, а его сын… его сын может решить вернуть «своё» силой. Надо уходить. Сейчас.

Влад мгновенно оценил обстановку, его взгляд снова стал взглядом солдата.

— Правда твоя, барин. Идём. Маша, держись. Всё объясню в дороге.

Мы двинулись прочь от Тамбова, углубляясь в придорожную рощу, чтобы не привлекать внимания на большой дороге. Я шёл впереди, ведя Грома, за мной — Влад, твёрдой поступью, и его дочь, которая, казалось, всё ещё парила где-то между ужасом и надеждой.

Я обернулся и бросил взгляд на эту странную пару, что теперь стала моей ответственностью. Я потратил почти все свои кровные деньги, обрёл вместо богатства — двух ртов, которые нужно кормить, и потенциальную вражду с бароном Козловским.

Но глядя на спину старого воина, на его прямую, несгибаемую осанку, и на его дочь, которая понемногу начинала приходить в себя, я не чувствовал сожаления.

Я купил не рабов, а приобрёл союзника. И, возможно, нечто большее.

Теперь оставалось лишь выжить и понять, что делать дальше. Но со своими людьми рядом этот путь уже не казался таким одиноким.

Мы шли дотемна, пока огни деревни не замаячили впереди, призрачные и такие желанные в сгущающихся сумерках. Небольшое поселение, затерянное на границе владений Козловского. Дымок из труб пах не городской копотью, а дёгтем и щами — простой, но надёжный запах.

Влад, к моему удивлению, ожил. Его военная выправка сменилась на уверенность старого солдата, знающего каждую тропинку в округе. Он бросил на меня короткий взгляд: «Позвольте, барин», — и шагнул вперёд, к крайней избе, где на лавке сидел бородатый мужик с грубыми, трудовыми руками.

Я остался в тени с Машей, которая всё ещё молчала, лишь крепче куталась в свой худенький платок. Слышно было, как Влад говорит низким, уважительным голосом:

— Пётр, старый червь, неужто жив ещё?

— Влад? Чёрт! Да тебя же… тебя ж…

— Освободили, — коротко парировал Влад. — Нужно переночевать. Троим. И кони нужны. Двое, под вьюк и седло.

Последовал торг, не такой изощрённый, как у Штерна, но основательный. В итоге Влад кивнул мне. Я выступил из тени и отсчитал нужную сумму — ещё сто рублей. Монеты звякнули в руке Петра, и он стал гораздо приветливее.

Нас впустили в тёплую, пропахшую хлебом и потом избу. Посадили за стол, налили густых щей. Маша наконец поела, её руки перестали дрожать.

Пока они устраивались на ночлег на широких палатах, я вышел во двор проверить новых лошадей. Две крепкие крестьянские кобылы, неказистые, но выносливые. Добавил им овса, похлопал по крупам. Гром фыркнул, ревниво поглядывая на новых соседей.

Я стоял в темноте, слушая, как поскрипывает на ветру флюгер на сарае, и впервые за весь день меня накрыло всей тяжестью происшедшего.

Две тысячи рублей… Ещё утром эта сумма казалась мне невероятным богатством, билетом в будущее. Теперь же в моём кошеле оставалось три сотни. А нужно было… двадцать тысяч. Целых двадцать тысяч имперских только за год обучения. А ведь ещё нужны были деньги на жизнь в столице, на книги, на содержание трёх человек и трёх лошадей.