Мы двинулись дальше, и впервые за долгое время она шла ближе, почти рядом, а не на расстоянии нескольких шагов. Будто поняла: дальше будет только хуже. И я — впервые — подумал то же самое.

Трясина словно почувствовала, что мы задерживаемся. Сначала под ногами дрогнул корень — не так, как раньше, а по-настоящему, с тяжёлым, влажным хрустом, будто под ним что-то огромное поворачивалось. Потом туман начал тянуться в одну сторону, будто воздух сам стал потоком.

— Нам надо уходить, — сказала Элена.

Я уже двигался. Трясина позади нас не дрожала — она сжималась, стягиваясь, как рана, как огромный мышечный мешок. То, по чему мы шли десять минут назад, исчезло, погрузившись в жидкую кашу.

— Она… закрывает путь, — выдохнула Элена. — Так бывает, когда она решила охотиться.

— Прекрасно, — сказал я. — Ещё один подарок.

Мы ускорились. Корень впереди переходил в более узкие, корявые отростки. Они изгибались, образуя арки, похожие на рты. Иногда я видел под ногами зелёное сияние — либо грибки, либо глаза.

Потом раздался первый звук.

Щелчок.

Влажный, короткий, как у мокрой ветки.

Элена остановилась.

— Ты это слышал?

— Да.

Второй щелчок. Третий.

Потом десятки.

Из тумана выдвинулись первые тени — низкие, вытянутые, словно многоногие пауки, но покрытые не шерстью, а слоем мха и гниющих листьев. И глаза — маленькие, как ягоды, но их было слишком много.

— Гнилушки, — прошептала Элена. — Они любят резать сухожилия. Сильные и быстрые твари.

— Неприятный набор.

Первая бросилась без предупреждения. Она прыгнула не как паук, а как струна, выброшенная из лука. Я едва успел поднять руки — она ударила в грудь, пытаясь добраться до шеи.

Я схватил её за туловище и ударил о корень. Слишком мягко — пришлось ударить ещё раз. Существо хрустнуло и обмякло.

Слева — движение. Я развернулся, успев среагировать только на уровне инстинкта, и увидел вторую. Её ноги раскрылись веером, как ножницы. Она прыгнула Элене на спину.

Я подхватил её за задние конечности, оторвал от девушки и, схватив за всё тело, разорвал пополам. Слизь брызнула на руки, вонючая и липкая.

Элена даже не успела закричать.

— Кирилл… — выдохнула она. — Ты…

— Не смотри, — отрезал я. — Их будет больше.

Их действительно было больше. Из тумана появлялись десятки — от мелких, шустрых, до больших, с длинными, как хлысты, конечностями. Они окружали нас, щёлкали мхом, стягивались кольцом.

Одна поднырнула ко мне под ноги, пытаясь сбить с равновесия. Я прыгнул ей на спину, сминая всем телом телом, и перекатился, уходя от удара другой твари.

Две сразу атаковали сбоку — я успел схватить одну и ударить ею вторую. Мох вспыхнул от моих пальцев, но огонь гас почти сразу — слишком влажная среда.

Я чувствовал себя берсерком — но не терял голову. Каждое движение было выверенным, чистым. Усиление работало ровно, без всплесков. Тело двигалось быстрее, чем я успевал осознавать. Именно это и напугало Элену.

Когда я сломал шею очередной твари и отбросил её в сторону, она прошептала:

— Ты не человек. Нормальные люди так не двигаются.

— Сейчас не время для философии, — сказал я.

Ещё одна гнилушка прыгнула на меня. Я схватил её прямо в воздухе и прижал к корню, вдавив голову в древесину до треска.

— И особенно не время сравнивать меня с нормальными людьми. Уходим отсюда, пока есть шанс!

Она ничего не ответила, но последовала моему совету.

Трясина сжималась сильнее. Корни позади нас погружались в жижу, оставляя чёрные воронки. В тумане мелькали силуэты тех, кто бежал где-то по параллельным веткам — но они исчезали один за другим, будто их просто втягивало.

Гнилушки не отставали. Иногда они появлялись сбоку, иногда — сверху, спускаясь по ветвям, как мохнатые плети. Иногда я не видел их — а просто чувствовал, и тогда бил первым.

Но потом началось нечто хуже. Сначала я подумал, что это снег. Белые хлопья — мягкие, падающие с неба. Но когда они коснулись кожи, я ощутил ледяной укус — жёсткий, острый, как игла.

— Это не снег! — крикнула Элена, прикрывая лицо. — Это споры! Они замораживают всё, чего касаются!

Споры оседали на корнях, и древесина покрывалась тонким инеем. Мох на трупах гнилушек сжимался и темнел. Воздух стал жестче, словно впитывал холод.

— Укрытие! — сказала она. — Срочно!

Я огляделся. Корни вокруг были открытыми, а споры уже падали плотным дождём.

И я увидел впереди провал — узкую расщелину в древесной массе, куда споры не долетали из-за нависающей плиты.

— Туда!

Мы добежали до укрытия в последний момент — когда споры начали падать почти как град.

Я втолкнул Элену внутрь, сам нырнул следом.

Снаружи туман стал белым. Удары спор по корням звучали, как тысячи стеклянных игл, бьющих по камню.

Элена дрожала — не от холода, а от перенапряжения.

Я опёрся о стену расщелины и сказал:

— Переждём. Потом пойдём дальше.

Она посмотрела на меня долго, словно пытаясь понять что-то важное. Но молчала.

Мы оба знали: трясина ещё не закончила охоту.

Туман редел, когда мы выбрались из укрытия, но трясина стала тише — слишком тише. Лес не шипел, не дышал, не пульсировал. Только тянулся дальше бесконечными корнями, словно огромная сеть жил, уходящих вглубь.

Сначала я подумал, что слышу очередной эхокрад.

А потом понял: это стон.

Глухой, приглушённый, будто кто-то кричал из-под земли.

— Слышишь? — спросила Элена.

— Слышу.

Мы стали вести себя осторожнее. Болото в этом месте казалось мёртвым — корни не шевелились, воздух был сухим, будто испуганным.

Слева — резкий удар, будто что-то ломалось.

Потом голос. Хриплый, отчаянный:

— Э-эй… кто-нибудь… слышит…

Я сжал зубы. Трасса трясин не терпела жалости, но голос был живым. И я его узнал.

— Ильвар, — сказал я.

Элена ахнула:

— Он же…

— Да. Он где-то поблизости.

Мы двинулись по звуку. Корни становились всё толще и плотнее, будто кто-то запутал их специально. И лишь спустя пару десятков шагов увидели провал — огромную воронку, затянутую корнями, как паутиной.

Ильвар лежал внизу. Его придавило корнем толщиной с мою ногу. Второй корень зацепил его за бок, третий почти врезался в грудь. Он был жив — но едва.

Свет Элены упал на него, и Ильвар поднял голову. В его взгляде была смесь облегчения и… стыда.

— Я думал… — хрипнул он. — Никто не услышит.

— Не двигайся, — сказал я. — Сейчас вытащим.

Он попытался улыбнуться:

— Земли нет. Я… бесполезен.

Я подошёл к краю, оценивая корни. Это была не ловушка — просто трясина решила его «пережевать». Ильвар без своей стихии действительно был беззащитен. Для него это испытание — хуже, чем для остальных.

— Кирилл, осторожно, — сказала Элена. — Эти корни… живые.

Я это и так уже знал.

Подняв руку, я коснулся первого корня. Он дрожал — не от ветра, а от сопротивления. Усиление пробуждалось, словно отвечая угрозе. Мышцы налилась силой.