Я метался в темноте, и каждый мой удар — светом, клинком, голыми кулаками — проваливался в пустоту. Ловец двигался неторопливо, с ленивой грацией хищника, которому уже некуда торопиться. Его тень то разрасталась до размеров зала, то сжималась в худую фигуру с провалами вместо глаз.

— Бесполезно, — повторял он. Его голос скользил под кожей, царапал нервы. — Ты спишь. В этом сне хозяин я.

Я стиснул зубы, вспыхнул снова — на этот раз со всей яростью, что копилась во мне за последние часы. Свет ударил изнутри, разрывая грудь и плечи. Я шагнул вперёд, и мир вокруг дрогнул. На мгновение показалось — тьма отшатнулась. Но Ловец просто расхохотался.

— Сильнее! Давай! Я хочу видеть, как ты ломаешь себя, с каждым усилием, приюлижаясь к пустоте!

Его тень вытянулась, сомкнулась кольцом. Я бил в неё светом, кромсал клинком, но всё вязло, будто я дрался не с врагом, а с самой ночью. Тело покрывалось липким потом, дыхание сбивалось. В груди тяжело колотилось сердце, но внутри пробивалась другая мысль.

Почему?

Почему я принимаю его правила? Почему считаю, что этот сон принадлежит ему? Я же в своём сне. В моей голове. Почему этот мир подчиняется его воле, а не моей?

Потому что я сам ему позволил.

Я остановился, опустил клинок. Тьма обволокла меня плотнее, сжалась кольцом. Ловец наклонил голову, удивлённо блеснул пустыми глазницами.

— Что, сдался? Удобно. Чем меньше сопротивления, тем слаще будет твоя душа.

Я вдохнул — медленно, как перед прыжком в ледяную воду. И сказал:

— Нет. Я не сдаюсь. Я хочу, чтобы этот мир проснулся.

Тьма содрогнулась. Едва заметно, но содрогнулась. Ловец хрипло рассмеялся.

— Глупец. Это не приказ. Здесь нет солнца, нет утра. Здесь только я.

— Ошибаешься, — я закрыл глаза. — Я не твой пленник. Я сам решаю, что здесь есть.

Я снова сказал:

— Мир, проснись.

Сначала ничего. Только смех Ловца и гул крови в ушах. Я открыл глаза — и тьма всё так же стояла стеной. Ловец шагнул ближе, протянул руку. Его пальцы были как когти, длинные, полупрозрачные. Они почти коснулись моей груди.

— Вижу, у тебя закончились трюки.

Я сжал зубы до хруста. Нет. Не так. Не просить — требовать. Но не у него. У себя. У сна. У самого мира.

Я вытянул руки в стороны. Свет внутри меня горел, но не рвался наружу. Он ждал.

— Мир, проснись! — рявкнул я, вложив в слова всё, что у меня осталось.

Взрыв не пришёл. Но пришёл звук. Тихий, дрожащий. Птица. Чирикнула где-то далеко, над головой. Ловец замер. Его тень вздрогнула.

Я поднял взгляд. В чёрном небе, что всегда давило сверху, проступила тонкая, золотая трещина. Она расширялась, медленно, мучительно. Свет струился наружу, сначала слабый, затем всё ярче.

— Нет… — выдохнул Ловец. Его голос больше не звучал всесильным. — Это не в твоей власти. Это невозможно…

Я шагнул к нему, чувствуя, как внутри поднимается волна.

— Я здесь хозяин. Это мой сон.

И небо разорвалось.

Из трещины вырвался солнечный луч — настоящий, тёплый, живой. Он ударил прямо в фигуру Ловца. Тьма взвыла, заклубилась, забилась в конвульсиях. Его очертания таяли, проваливались, он пытался закрыться крыльями из теней, но свет прошивал их насквозь.

— Убьёшь одного — встанет другой! — заорал он, распадаясь, но крик утонул в сиянии.

Я смотрел, как солнечный луч разрывает его, и впервые за всё время почувствовал — не надежду, а уверенность. Свет принадлежал мне. И пока он был со мной, тьма не могла победить окончательно.

Свет рвал тьму на куски, и Ловец больше не смеялся. Его силуэт метался, дергался, будто паук, задетый огнём. Он пытался схватиться за меня, протянуть когтистую руку, но пальцы таяли, крошились пеплом ещё до того, как коснулись кожи.

Солнце горело всё ярче, и я чувствовал, как его тепло пронзает меня самого. Не болью — силой. Живой, настоящей. Ловец вытянул шею, из его проваленных глазниц хлынули тёмные потоки. Он заорал — протяжно, как сирена в ночи.

И тут, в самом сердце этого крика, я услышал голос. Тихий, но ясный, будто он звучал не в ушах, а прямо в черепе:

«Мы ещё встретимся».

Тьма вспыхнула и разлетелась, словно её смыло солнечной волной.

Я резко вдохнул — и открыл глаза.

Мы были там же, в нашем укрытии. Каменные стены, запах пыли и крови. Мой плащ пропитался потом, грудь ходила ходуном. Сердце билось так, будто я только что пробежал десяток миль.

Рядом, на неровном полу, спали мои товарищи. Но сон их был тревожным. Настя, сжавшись клубком, всхлипывала во сне, пальцы её дрожали. Ольга ворочалась, прижимая к себе щит, словно пыталась прикрыться даже здесь. Киря сидел, облокотившись о стену, глаза закрыты, но губы шевелились, будто он пытался спорить с кем-то невидимым.

Я медленно сел, чувствуя, как от груди и до ключицы разливается странное тепло. Поднял руку — и увидел: на коже, прямо над сердцем, светился тонкий золотой след. Как ожог, но не от огня, а от света.

«Мы ещё встретимся».

Слова звенели в голове, словно отголосок колокола. Я потряс головой, но они не исчезли.

Слабость накатила тяжёлой волной. Я обернулся на друзей — и понял: они тоже были там. Каждый. Пусть я и сражался один, но Ловец коснулся их. Усталость на их лицах, судорожные движения во сне говорили громче любых слов.

Я глубоко вдохнул. В груди всё ещё горел остаток света, но не успокаивающе, а тревожно. Как предупреждение.

Если этот сон был лишь отражение реальности… что будет, когда он вернётся всерьёз?

Я закрыл глаза, но сон не пришёл. В темноте за веками всё ещё дрожала золотая вспышка.

Я сидел, вслушиваясь в их дыхание, пока сон не отступил окончательно. Тяжесть боя ещё давила на плечи, и первое, что сорвалось с губ, когда они начали приходить в себя, было не приветствие.

— Какого чёрта вы уснули?! — мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел.

Ольга дернулась, резко села, её глаза сверкнули вызовом, но в них был и отблеск усталости. — Мы не могли просто смотреть, как ты один идёшь навстречу этой твари. Если ловец лезет в твои сны, значит, в наши тоже пролезет. Хотели… разделить. Чтобы у тебя был шанс.

Настя тихо выдохнула, опустив голову.

— Я боялась, что если он победит тебя там, то нас он заберёт сразу. Я подумала… если мы будем рядом, вместе — сможем удержать друг друга.