Он на мгновение огляделся, убедился, что рядом никого нет, и достал катализатор. На секунду — только чтобы я увидел, что он у него в руках.

— Мы добыли то, зачем шли, — сказал Алексей. — И я должен его использовать. Чем раньше — тем лучше.

Я кивнул. Попугай вздохнул.

— Да, двуногий, — сказал он. — Пора вашему большому человеку становиться ещё больше. А то скоро придут гости, а у нас жаже чая нет.

Алексей посмотрел на меня серьёзно:

— Ты стал мишенью, Кирилл. А я — твой единственный щит. Поэтому… пора переступить свою последнюю грань.

Он убрал катализатор обратно.

— Надо найти тихое место, — сказал Алексей, оглядываясь так, будто слышал что-то, недоступное остальным.

Я шёл следом, всё ещё чувствуя слабую дрожь в руках — не от напряжения, скорее от перегрузки. Но всё это было ничто по сравнению с состоянием Алексея. Он держался на ногах из чистого упрямства, и даже попугай на моём плече замолчал, что случалось редко.

Нам пришлось очень сильно удалиться от города в сторону закрытого разлома.

Мы нашли небольшую ложбинку между двумя покосившимися соснами. Земля там была сырой, но устойчивой. Лес вокруг казался обычным, но воздух всё ещё пах разломом — тяжёлыми нотами разных стихий, которые никак не могли «разойтись» друг с другом.

— Сюда, — произнёс Алексей и опустился на колени.

Я встал чуть поодаль. Вмешиваться было бесполезно: сейчас происходило то, о чём мне рассказывали только в самых общих чертах. Катализатор… универсал… прорыв. Это всё звучало слишком правильно и слишком опасно одновременно.

Алексей достал кристалл. Казалось, он светится не отражённым светом, а изнутри, с едва заметным пульсом.

— Держись подальше, — сказал наставник.

По тону чувствовалось, что это не просьба, а предупреждение.

Я сделал три шага назад, попугай пересел на ближайшую ветку, подозрительно наклонив голову.

— Вот сейчас будет красиво или смертельно, — пробормотал он. — А может, и то и другое…

Алексей положил катализатор перед собой, закрыл глаза и глубоко вдохнул. На долю секунды ощущение окружающего воздуха изменилось — как бывает перед грозой, когда природа будто задерживает дыхание.

Потом случилось это. Катализатор вспыхнул. Не ярко — насыщенно. Наполняя всё пространство мягким, но тяжёлым светом. Он не резал глаза, но заставлял смотреть. Лес вокруг замер. Даже ветер стих.

Алексей подался вперёд, ладонями обхватил кричталл, и свет, казалось, вошёл в него. Не лучами — волной. Тихой, но бесконечно плотной.

Я почувствовал, как земля под ногами дрогнула. Не сильно — достаточно, чтобы понять: это не природное.

Попугай прошипел:

— Двуногий, ты это чувствуешь? Он лопнет. Или прорвётся. Одно из двух.

Я молчал. Сказать было нечего. Свет вокруг Алексея уплотнился, словно собирался в кокон. На миг показалось, что мир сузился до этой ложбинки, до этого свечения, до дыхания одного человека, который решил шагнуть туда, куда большинству и мечтать страшно.

Потом — всплеск. Не взрыв, не вспышка — импульс. Беззвучный, но ощутимый каждой клеткой. Я едва устоял. Сосны вокруг выгнуло, будто ветер прошёл по ним волной. Несколько сухих веток отломилось и рухнуло на землю.

И наступила тишина. Алексей не рухнул. Он сидел прямо, дышал тяжело, но ровно. Свет погас, но воздух вокруг него всё ещё дрожал, будто не мог решить, нормальный он или нет.

Он открыл глаза. И я понял — прорыв случился.

Глаза Алексея были прежними, но взгляд — другой. В нём была глубина, которой раньше не было. Это не сила, которой хвастаются. Не то, что демонстрируют на дуэлях. Это было что-то… взрослое. Осознанное. Опасное, как у людей, которые видели слишком многое.

— Готово, — сказал он. И голос его тоже изменился — стал тише, но увереннее, будто в нём появилось второе, невидимое дыхание.

Попугай распушил перья:

— Ну ты и псих, двуногий-старший. Я думал, тебя придётся закапывать тут же и без почестей.

Алексей криво усмехнулся:

— Разочарован?

— Ещё как. Я уже почти выбрал дерево для поминальной речи.

Я выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание всё это время.

— Ты… в порядке? — спросил я.

Алексей поднялся на ноги. Не уверенно, но спокойно. Как человек, который впервые ощущает новый вес своего тела и пытается понять, где у него теперь центр тяжести.

— В порядке, — сказал он. — И да… — он сделал вдох, задержал, выдохнул — …я прорвался.

Он произнёс это просто. Спокойно. Без пафоса. Но от этих слов в груди у меня что-то сжалось — понимание, что рядом стоит человек совершенно иного уровня.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал я.

— Мне нужно… — он посмотрел в сторону разлома, который уже едва теплил последними матовыми отблесками, — …понять, что изменилось. Но это позже. Сейчас главное — мы живы. И мы сделали то, что должны были.

Попугай, впервые за долгое время, не возразил. Мы стояли втроём среди тихого леса. Разлом исчез. На земле остались неровные полосы — следы того, как стихийная энергия пыталась разорвать ткань мира. Они выглядели как старые шрамы — тусклые, изломанные. Так и будут лежать здесь годами.

Алексей коснулся ближайшей линии ботинком:

— Опечатки. След. Память о том, что здесь было. Через месяц они поблекнут. Через год почти исчезнут. Но пока — не подходи близко. Остаточная энергия может ударить.

Я кивнул. Разрыв между мирами всё же закрыт. А нам удалось достигнуть цели. Алексей взглянул на небо, затем на меня.

— Ладно. Пора выдвигаться. В городе уже наверняка кто-то почувствовал всплеск. Не люблю, когда за нами начинают охотиться до того, как мы туда доберёмся.

Я не спорил. Оставаться здесь дальше было бы глупо. Мы двинулись к дороге.

Назад — в сторону империи, города, проблем и… новых вопросов.

Вечер в столице всегда начинался одинаково: город выдыхал. Днём он орал, спорил, торговался, давил, грохотал. А к закату будто развязывал ворот, расстёгивал плащ и сбрасывал с плеч дневную тяжесть. Люди возвращались домой, магические фонари зажигались один за другим, разрывая густую тень, и только ветер продолжал гнать по улицам запах дыма, хлеба и чего-то сладкого, отдалённо похожего на карамель.

Я шёл к академии медленно, чувствуя, как мышцы отзываются лёгкой дрожью. Следы разлома ещё держались в теле — где-то глубоко, как эхо пережитой стихии. Но после всего, что произошло, тишина казалась подарком.

У перекрёстка меня привлекла странная тень. Точнее, двое. Переулок был тёмным, фонарь над ним мигал, освещая мокрую мостовую и облупившиеся стены домов. Двое мужчин стояли слишком близко, слишком напряжённо, чтобы это было случайностью.

Плащи длинные, серые — тот оттенок, который не бросается в глаза, но отлично скрывает движение рук. Лица прикрыты широкими капюшонами.