Я поднялся с трудом, ноги налились свинцом. Каждый шаг отдавался в коленях. Броня скрипела, напоминая, что и она на грани. Но стоять на месте было ещё тяжелее, чем двигаться.

— Ладно, — выдохнул я. — Ты прав, лучше залезть в этот капкан среди ночи.

Попугай взмахнул крыльями, перелетел чуть вперёд и устроился на чугунном фонаре.

— Вот и молодец. Я уж думал, буду караулить твой труп, а это неинтересно.

Я усмехнулся криво.

Мы двинулись вдоль площади. Камни под ногами были влажные, будто недавно прошёл дождь, хотя небо чистое. От стен тянуло сыростью. Каждое здание выглядело так, будто застывало в ожидании: острые крыши, закрытые ставни, редкие факелы вдоль дорожек, которые горели вполсилы.

Шаги отдавались эхом, и это было страннее всего. Лабиринт гудел, ревел, пугал — а здесь тишина, как будто сам мир задержал дыхание.

Я поймал себя на мысли: да, устал так, что падаю. Но сидеть и ждать ещё хуже. Всё внутри знало: если упущу момент, дальше будет только хуже. Академия могла стать и опорой, и ловушкой. Но если я не проверю сам, так и останусь дураком, который вышел из портала и сел ждать милости.

— Скажи честно, — спросил я, больше для себя. — Мы вообще на поверхности?

Попугай покосился сбоку, глаза его блеснули в тусклом свете.

— А тебе что, не всё равно?

— Нет, не всё равно, — отрезал я. — Если снова под землёй, значит, всё зря.

Он пожал крыльями.

— Воздух пахнет иначе. Значит, да. Ты наверху. Но вот понравится ли тебе то, что найдёшь здесь… посмотрим.

Я кивнул и сделал ещё шаг. Каждый новый метр казался выбором. Лечь и сдаться было проще. Но когда мы выбирали простой путь?

Я вышел за пределы площади и впервые смог оглядеться по-настоящему. Если это и была Академия, то, пожалуй, её строили не только ради учёных книг и тихих лекций. Здания росли стеной, вытесывая из камня целый мир. Фасады — строгие, тяжёлые, с колоннами и щитами, на которых латунные грифоны сверкали тусклым светом. Магия в фонарях мерцала так лениво, будто их заправляли не для людей, а чтобы духи не забывали, где здесь улица.

Площадь тянулась в сад. В центре журчал фонтан — вода едва слышно стекала по чёрному мрамору. В прохладном воздухе от неё шёл туман, цеплялся за сапоги и оставлял на коже липкую росу. Ветер поднимал эту вуаль, и казалось, будто туман нарочно скрывает трещины на плитах и следы реставрации на старых стенах. Я провёл рукой по камню — на ощупь шероховатый, с зазубринами, будто здесь тоже били, рвали, ломали.

— Для места знаний тут слишком много складов с тайнами, — пробормотал попугай, усевшись на ближайший фонарь. Металл под ним дрожал, но птице было всё равно. — Смотри: у каждого окна решётка, у каждого входа дверь с замком. Это тебе не библиотека, а тюрьма с подсветкой.

Я хмыкнул. В его словах было слишком много правды.

Дальше по аллее стояли лавочки. Деревянные, с выщербленными досками, на которых явно кто-то коротал вечера. Листья шуршали под ногами, и каждый звук казался слишком громким. Академия будто жила, но дышала тишиной. Не пустой, а насыщенной. Каждый шаг отдавался так, будто он должен был быть услышан кем-то невидимым.

По бокам возвышались статуи. Люди, маги, герои? Глаза у них были выдолблены глубже и подсвечены изнутри мягким светом, так что казалось, будто они смотрят прямо на тебя. Смотришь на одну — видишь, как другая уже следит сбоку. Я поймал себя на мысли: лабиринт хотя бы нападал открыто. Здесь — ты никогда не знаешь, кто и зачем прячет взгляд за этим камнем.

Шаги. Где-то вдалеке щёлкнул каблук, потом ещё один. Из-за угла вышли двое охранников в длинных тёмных плащах. Фонари отражались на их латунных нагрудниках, свисток на груди блестел, как клык. Они прошли мимо, не заметив меня — или сделали вид, что не заметили. Слово «патруль» здесь звучало слишком официально. Я бы назвал это «караулить, чтобы никто лишний не видел лишнего».

Попугай наклонил голову.

— Красиво, конечно. Но как по мне, если уж ставить фонари, то ярче. Тут каждый угол будто ждёт, чтобы в нём что-то притаилось.

— Может, так и надо, — ответил я. — Пусть студенты привыкают.

Я сам не понял, зачем сказал это. Наверное, потому, что знал: привыкнуть можно ко всему, даже к смерти, даже к тому, что тебя жрут заживо. После паука и крыс меня сложно было впечатлить фасадом или фонтаном. Красота здесь была — но она ощущалась как витрина, за которой скрывалось что-то куда более тяжёлое.

Я прошёл мимо библиотеки. Огромный фасад, окна под арками, резные таблички с древними символами. В воздухе висел запах старой бумаги и пыли, даже несмотря на то что двери были закрыты. Я почти слышал шорох страниц. И одновременно — хруст костей, потому что теперь любая библиотека у меня ассоциировалась не с книгами, а с очередной ловушкой.

Я поднял голову к звёздам. Они были видны между крышами. Настоящие, холодные. Я вдохнул и понял: да, я на поверхности. Но было ощущение, что Академия не пустила меня к небу, а поставила между мной и звёздами решётку из собственных башен.

Попугай прыснул.

— Ну что, нравится твой новый дом?

— Если это дом, — пробормотал я, — то он смотрит на своих жильцов, как надзиратель на заключённых.

Я сделал ещё шаг. Камни под ногами были мокрые, и в отражении фонарей они казались тёмной водой. В голове бился простой вопрос: стоило ли мне вообще сюда приходить?

Я почти обогнул библиотеку, когда заметил: впереди, в арке между двумя корпусами, дрожит свет — не фонарь, а фонарь, прикрытый тканью. Слишком осторожный свет. Я прижался к стене и затаился.

В полутени стояли четверо. Двое в плащах, один в рабочей куртке и четвёртый — не из простых: прямая спина, спокойные движения, голос тихий, но остальные слушали его, не перебивая.

— Цена та же, — сказал он. — Но партия крупнее.

Другой откинул крышку бочки. В нос ударил сладковатый, приторный запах, с горькой примесью. Внутри плескалась густая тёмная жидкость.

— Магарыч, — пробормотал один. — Свежее?

— Свежее, — отрезал тот, что в куртке. — Гильдия знает своё дело.

Попугай тихо зашевелился у меня на плече, перья зашуршали. Голос его звучал непривычно серьёзно:

— Эти ребята играют с огнём.

Я молчал.

— А как с охраной? — спросил один из покупателей.

Главный усмехнулся:

— С охраной всё решено. Те, кто с нами, получают долю. Остальные просто закрывают глаза.

— А если кто-то начнёт болтать? — другой нахмурился.