Кровь лилась. Я не успевал считать капли, но считал дыхание. На шестом вдохе нащупал ритм в самом дожде: раз — горячая игла, два — тёплая ладонь, три — новый след, на котором нет старого. Раз — два — три. Раз — два — три. Я встроился.

Тени «погибших» сыпались плотнее. Они не страшили сами по себе — страшило знание, что круг взял мои воспоминания и вывернул наизнанку, превратив их в приманку. В «лужах» вспыхивали лица, кое-где узнаваемые, кое-где придуманные, но такие убедительные, что пальцы инстинктивно сжимались. Поэтому я не смотрел в «зеркала». Я смотрел только на огонь — свой и отражённый, на задержку, на долю секунды, в которую успеваешь сделать шаг и вырвать пространства на вдох.

Я сдвинулся ближе к скальному выступу, где можно было упереться спиной. Дождь поливал сверху с одинаковой силой, но на голом камне он быстрее уходил в туман, а в пепле застаивался плотным слоем, и из него чаще тянулись руки. Я выбрал камень.

— Красиво ложится, — снова сказал голос. На этот раз — мой. Усталый, без насмешки.

— Согласен, — ответил я. И сам удивился, как спокойно это прозвучало.

Капли бежали по скулам, по векам, по губам. Соль и железо. Я попробовал сдвинуть огонь глубже — туда, где неровные импульсы превращаются в ровный жар, и услышал, как из глубины повело новым шёпотом.

— Возьми всё. Отдай всё.

— Нет.

— Половины не хватает.

— В этот раз хватит.

В пепле шевельнулось. Сразу в трёх местах рядом со мной поднялись целые стаи — маленькие фигурки, похожие на саранчу, но из тьмы: каждая — острый осколок, каждая — игла. Они прыгали зигзагами, реагируя на тепло ладоней. Я резко сбросил жар с рук на землю и стая рванула туда, где «вспыхнуло». Пока они летели, я поднял настоящий огонь вверх, короткими «пальцами», как играют на клавишах. Пронзил сразу пять точек, и едва успел уйти от шестой. Выпад, шаг назад, опора всей стопой, без воздуха любое движение даётся двойной ценой.

Часть стаи сгорела, часть отступила. Я выдохнул, снова поймал ритм дождя. Капли били по темени и впивались в шрам на затылке — тот, что остался после удара в порту. Пульсация ушла. Будто её и не было.

— Ненавижу сюрпризы, — сказал я вслух.

Небо отвечать не стало. Зато «зеркала» на камне замерли в них, как в глубокой воде, колыхались смазанные силуэты. Они больше не пытались говорить, только смотрели. Взгляды выцветали, как лица на старых портретах. Я понял: дождь идёт не для живых — для мёртвых. Он стирает и их, и нас, но по-разному.

Слева, на границе зоны, где пепел уже успел напиться, но ещё не остыл, поднялось что-то крупнее, закостеневший силуэт с неестественно длинными руками. Тень вспомнила, как держать клинок, и в руках у неё вспыхнул «обратный огонь» — отрицание света, холодное пламя. Она двинулась на меня неторопливо, как умеют лишь те, кто уверен в исходе.

«Мастер», — успел подумать я. Одно из тех пустых слов, которые здесь ничего не значат, но грозно звучат.

Мы встретились на полшаге. Удар — я уклрнился, пропустив клинок мимо лица, попробовал перехватить запястье, пальцы прошли сквозь чёрноту, словно сквозь дым. Ответная дуга — я ответил вспышкой, но тень не отпрянула, а наоборот — впитала жар, как ткань впитывает кровь.

Не годится. Я поменял тактику: убрал огонь, оставил только «тепло», как оставляют на ладони маленькую свечу. Вокруг пальцев пламя не видно, только слышно тихое стрекотание на очень высокой ноте. Тень вскинула «клинок» и попыталась срубить мне кисть — я шагнул навстречу и разрезал «лезвие», не встречая сопротивления. Осколок тьмы застонал, «клинок» полыхнул белым и рассыпался ртутной крошкой.

Тень осталась с пустыми руками, и впервые дёрнулась живо, даже растерянно. Я не дал ей вернуть контроль: шаг, удар лбом в переносицу — привычное движение, которое на живого сработало бы совсем иначе. Тут же, ладонь к ладони, вспышка по точкам, как по узорам на старой двери. Тень накренилась и втянулась обратно в собственное отражение, как воду, которую собрали в воронку. На камне осталась тёмная клякса, в которой плясали отсветы дождя.

— Готово, — сказал я небу. — Следующий.

Кровь лилась уже не струями — пеленой. Впервые за всё время мне захотелось прикрыть глаза: не от страха, от пресыщения. Слишком много тепла, слишком много запаха, слишком много «исправлений». Я сел на корточки, положил ладони на колени, огонь сам затих, слушая. В этот момент на камне передо мной появилась другая фигура, светлая, почти человеческая, но без лица.

— Умрёшь, — мягко произнесла она. Не угрожая, скорее констататируя. — Здесь. Сейчас. Сегодня. Скоро.

— Не исключаю, — ответил я. — Но точно не от вашего дождя.

Я поднял взгляд. Небо дрожало, но как бы оно ни было близко, оставалось чужим. И всё-таки между ним и мной установилось странное перемирие: оно лечит, я — не даю ему этим меня купить. Немного неравноценный договор, но у него остается надежда.

Я встал, медленно разогнул спину — позвоночник щёлкнул приятно, как после сна на жёстком. Проверил руки, плечи, дыхание — всё ровно. Я снова поднял ладони и зажёг на каждой огненное «зерно», едва заметное, размером с ноготь. Не для боя, а для света. И сказал уже громко, в полный голос, чтобы услышал не круг, не отражения, не небо — я сам:

— Если мне суждено погибнуть — я захвачу вас с собой.

И пошёл вперёд, туда, где пел пепел, туда, где дождь становился тоньше, а камень светлее. Тени отступали, но не исчезали. Они шли рядом как зрители, как будущие противники, как мои вчерашние голоса. Я их принимал. Без дружбы. Без ненависти. Просто как часть дороги.

Кровавый дождь постепенно сходил на нет. Последние капли падали реже, ощутимее, как редкие заметные слова в длинном молчании. На коже осталась соль, железо и гладкая, чужая кровь, которая ещё недавно кому-то принадлежала.

Я не знал, правильно ли это — позволять миру меня чинить. Но точно знал другое: пока я сам решаю, что оставить, а что отпустить, я жив. А значит — иду дальше.

Тьма наконец сменилась камнем. Я вышел в зал, где потолок терялся в мраке, а стены были испещрены рельефами: тысячи рук, тянущихся из камня.

Пальцы выгибались в безмолвной мольбе, ладони распластались, будто пытались удержать падающее небо. Каждая рука источала остаток стихии — слабый след того, что когда-то было силой.

Воздуха не было, но я чувствовал запах — каменной пыли, золы и чего-то, похожего на засохшую кровь. Зал жил. Он ждал.

Я шёл по ступеням, и руки тянулись ко мне. Некоторые касались сапог, другие едва шевелились, но стоило взглянуть — камень вновь замирал, притворяясь мёртвым.

Я знал этот трюк. Страх всегда делает вид, что он всего лишь тень.

На середине пути одна ладонь раскрылась, выпуская крошечный вихрь тьмы. Он скользнул по полу, оставляя за собой шлейф, и исчез подо мной. Камень под ногами дрогнул.

В центре зала стоял алтарь — разрушенный, осыпавшийся на половину, но всё ещё хранящий силу.

За ним — фигура.

Жрец тьмы.

Он не выглядел человеком: длинный, как вытянутая свеча, тело окутано чёрной мантией, а из-под капюшона виднелось лишь то, что раньше могло быть лицом — пустая маска из пепла.

— Пришёл, — сказал он голосом, похожим на стук костей. — Чтобы поклониться?