Мы немного помолчали. За окном туман смешался с дождём, город стал мягким и бесцветным.

— Вернёмся к твоему положению, — продолжил Алексей. — Совет пока колеблется. С одной стороны, ты продемонстрировал контроль. С другой — показал, что способен обойти ограничения. Это пугает. Но я попробую надавить на то, что ты держал баланс. В Академии любят слово «контроль».

— И что мне делать?

— Не давать поводов. Ни дуэлей, ни вспышек, ни геройств. Покажи, что умеешь не только выживать, но и жить.

Попугай вмешался:

— И добавить пункт «слушать пернатого». Это, между прочим, стратегическое преимущество.

— И на сколько процентов повышает шанс выжить? — спросил я.

— Процентов на пятнадцать, — ответил он. — Но не факт, что именно ты попадёшь в эту выборку.

Алексей усмехнулся, допивая чай.

— Всё же, Львов, ты начинаешь меняться. Меньше бравады, больше размышлений. Это пугает. Но, возможно, именно поэтому ты и выживешь.

— А если нет? — спросил я.

— Тогда я ошибся. Но я, обычно, не ошибаюсь.

Мы заплатили и вышли. За дверью дождь стал редким, почти прозрачным. Камни моста блестели, как старая сталь.

— Ну что, барон, — сказал попугай, пряча голову под крыло, — возвращаемся в наш муравейник знаний?

— Вернёмся, — ответил я. — Сделаем вид, что умеем жить по правилам.

— А на деле?

— На деле будем просто жить. Хоть немного. Пока можно.

Алексей не сказал ни слова, но, когда мы пошли через мост, я заметил, как он улыбнулся.

Возможно, у нас ещё есть шанс как и у нашего мира.

Я собирался уже направиться к себе, когда заметил его.

Невысокий мужчина в сером плаще стоял у колонны. Лицо бледное, губы пересохли. Он глотнул воздух, как рыба, выброшенная на берег, и резко двинулся к воротам.

Не пьяный. Пьяные двигаются мягко. Этот — рвано, как кукла, которой дёргают за нитки.

— Что-то не так, — пробормотал я.

Ни стражей, ни преподавателей рядом не было. Лишь редкие гости покидали бал, обмениваясь дежурными поклонами.

Мужчина шёл быстро, то и дело оглядывался. Я последовал за ним — не из любопытства даже, а из привычки: если где-то появляется нелогичное, стоит проверить, пока не стало поздно.

Он миновал площадь, свернул в переулок. Фонари гасли один за другим, будто кто-то заранее готовил ему путь. Шаги эхом отдавались по мокрой брусчатке.

Я приглушил ауру, как учил Алексей: дышать поверхностно, не излучать тепло, стать частью тени.

Дальше начиналась другая часть города — там, где даже магия пахнет плесенью.

Пахло горелым маслом, старым хлебом и чужими сновидениями. Город умеет меняться быстрее, чем ты успеваешь моргнуть.

Вчера — музыка, вино, смех, огни бала. Теперь — кривые переулки, влажный туман и редкие фонари, тускло отсвечивающие на мокрой брусчатке. Пахло гарью, рыбой и чем-то прогорклым — смесь бедности и усталости.

Мужчина в сером плаще шёл впереди, дергаясь, словно кто-то дёргал за невидимые нитки. Не пьяный — слишком прямые движения, слишком резкие. Раз споткнулся, другой — задел плечом стену, но не остановился.

Я приглушил фон, дышал поверхностно. Старый трюк — стать тенью, пока не понадобится другое.

Он свернул к бывшему ремесленному кварталу, где давно никто не торговал. Вывески облезли, окна забиты досками, а собаки даже не лают — только смотрят, будто привыкли, что сюда ходят те, кто потом не возвращается.

Переулок просел вниз. Вода блестела в ямах, из окон тянуло дымом и дешёвыми травами. Где-то вдалеке кто-то тихо стонал, звук тянулся, будто ждал отклика, и тут же гас.

Мужчина остановился у дома с перекошенной дверью. Постучал дважды, потом коротко — третий раз. Щеколда щёлкнула, дверь приоткрылась, и он исчез внутри.

Я подождал. Десять ударов сердца. Никто не вышел. Только где-то рядом шевельнулась тень.

— Господин, — прошептал хриплый голос сбоку. — Монеткой не поделишься?

Из темноты показалась старуха. Сгорбленная, глаза мутные, руки — как корни. На ухе болталась старая серьга, от которой остался один осколок золота.

— Что внутри? — спросил я.

— Люди, — ответила она. — Кто-то хочет забыться, кто — потеряться. А хозяин новый. С кольцом. На пальце блестит, будто живое.

Я бросил монету. Она ловко поймала и добавила:

— Сегодня дверь не закрывают. Верят, что они никому не интересны.

Хорошее время для визита. Я нажал на ручку. Дверь поддалась легко. Запах ударил в лицо — тяжёлый, кисло-сладкий, со следом алкоголя и дыма. Воздух стоял, будто его давно выдыхали и больше не впускали обратно.

Коридор был узкий, обшарпанный, на вешалке висели чужие плащи, мокрые и тяжёлые. Под ногами скрипел мусор. Из глубины тянулось бормотание — десятки голосов, говорящих вразнобой, без слов, как общее дыхание.

Я прошёл дальше, стараясь не создавать лишних звуков. Здесь никто не замечал никого. Комната открылась внезапно. Потолок низкий, стены в копоти, на полу — люди. Кто-то сидел, кто-то лежал, кто-то просто раскачивался взад-вперёд. Перед ними — стол, заставленный бутылками и склянками. Внутри поблёскивала голубоватая жидкость.

Магарыч. Но не тот, что продают на окраинах. Этот был пропитан магией — ощущался слабый алхимический отблеск.

У стола стоял мужчина в жилете, с кольцом на большом пальце. Он разливал жидкость медленно, почти церемониально. Люди тянули руки, брали склянки, пили и замирали. Глаза стекленели, улыбки растягивались до неестественности.

Я заметил лестницу в углу — узкую, ведущую вниз. Из-под пола исходил слабый голубой свет и что-то вроде низкого гула.

— Вниз сегодня трое, — сказал мужчина, не поднимая головы. — Пол больше не выдержит.

Фраза прозвучала буднично, но в ней не было ни капли шутки. Я запомнил каждое слово.

Не вмешиваться. Пока просто смотреть. Лестница скрипнула под ногой, но никто не обернулся. Я спустился и замер у щели между перегородками. Подвал оказался просторным, с низким потолком и грубыми каменными стенами. Алхимические лампы под потолком горели ровно, их свет был холодным, почти водяным.

Люди сидели полукругом — десятка два, может, больше. Каждый держал в руках кружку или склянку. Воздух пах спиртом, потом и чем-то приторным.

В центре стоял тот же мужчина с кольцом. На столе перед ним — ряды бутылей. Он говорил уверенно, размеренно, будто проповедник перед паствой.

— Ну что, братья и сёстры, — начал он мягко. — Ночь добрая. Сегодня у нас чистый магарыч. Настоящий. Исправленный.

Он поднял склянку, улыбнулся.

— Кто верит — тому поможет. Кто не верит — тот просто уснёт. А вечером... — он выдержал паузу, — вечером мы разыграем две путёвки.

Толпа затихла. Слово «путёвки» прозвучало нарочито весело, но люди опустили головы. Несколько человек переглянулись — коротко, испуганно. Женщина в углу закрыла лицо руками, плечи дрожали.

Я сразу понял — это не награда. Здесь никто не хотел выигрывать. Мужчина разливал жидкость по склянкам, передавая их по очереди. Его пальцы едва касались рук пьющих. После каждого глотка человек замирал, потом медленно выдыхал, будто теряя кусочек себя.