Я сглотнул. Слова звучали не как гипотеза, а как диагноз. Вспомнились те редкие встречи с наемными убийцами, о которых мне доводилось слышать — они убивали быстро и безжалостно.

— Итак, — продолжил он, — какой план? Ты хочешь, чтобы мы встали на дорожке и выписали им приветственный балет? Или лучше заставить их сделать работу за нас?

— То есть… — начал я, но он помолчал.

— Уходить как можно дальше внутрь разлома, — сказал он. — Вести их за собой. Чем дольше они будут внутри, тем слабее станут. Разлом — это не просто лужа энергии. Он — фильтр. Он играет с тобой, ослабляет тех, кто привык работать в одной ноте. Здесь четыре стихии, и они конфликтуют одна с другой. «Чистые» стихийники ломаются: один пытается навязать огонь — ему вспыхивает вода; другой тянет землю — ветер сносит его замысел. А у тех, кто умеет сочетать — шанс. Но даже сочетание требует ресурсов. Убийцы не привыкли тратить их без надобности. Они будут долго экономить — и тем самым проиграют.

— То есть мы просто… будем идти и смотреть, как они дохнут? — произнёс я жестковато, но в слове не было отвращения. Было профессиональное понимание игры.

Алексей наклонил голову.

— Не «дохнут». Они исчерпают себя. Умрут не от твоей руки, а от своей спешки и своего незнания местности. Это проще и безопаснее. Нам не нужны следы на мраморе, нам нужна череда решений: их ошибки. Чем дальше они зайдут, тем больше энергии потратят на удержание своих форм и на подавление ответных изломов. Когда будут готовы делать решающий манёвр — у них не останется резерва.

Я посмотрел на кромку разлома: мерцание было тонким, но многослойным. Вода капала где-то глубже, огонь плясал в карманах воздуха, земля то вздрагивала, то успокаивалась, ветер шевелил всё это, как ткань.

— И если они решат не идти глубже, — спросил я, — а остановятся у краёв?

— Тогда они уйдут с пустыми руками, — ответил он. — Но рискуя — они уже нарушили правило: пришли за тем, что не до конца поняли. Гордыня и любопытство — их бичи. Мы же будем действовать иначе: уйдём туда, где они не могут долго работать и где их возможности сводятся к мелким вспышкам. Идея в том, чтобы не дать им развернуться и не дать им время на адаптацию.

Я представил, как трое опытных убийц, привыкших к чёткой, тёмной работе, вдруг вынуждены были бы постоянно менять приёмы, искать опору, терять привычные паттерны. Их удары станут неритмичны; в их защите появятся бреши; и в самый неподходящий момент что-то — холод, вспышка, провал в земле — отрежет их маршрут. Он сказал это спокойно, почти по-учительски, как будто рассказывал задачу по стратегии вместо жизни и смерти.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Ведём их глубже. Но что если один из них окажется тем самым мастером, который умеет играть в таких условиях? Он может удержать баланс дольше, чем мы рассчитываем.

— Тогда мы изменим ритм, — ответил Алексей. — Ты — бьёшь, я — прикрываю. Если он предложит обмен ударами, мы не согласимся. Мы разбдергаем его. Но в общем, это не их поле. Они могут выиграть только в одном случае — если мы дадим им время подумать. А тут сам разлом не даст им такой роскоши.

Он посмотрел на меня так, что я почувствовал весь груз ответственности и свободы одновременно: он считал, что я выдержу роль «первого шага» — не потому, что я юн и смел, а потому, что универсал чувствует много и быстро перестраивается.

— Пойдём, — сказал я. — Веди.

— Я не веду, — поправил он. — Мы идём вместе. Но ты идёшь первым, потому что тебе необходимо учиться видеть то, что остальным незаметно. И помни — не фиксируйся на одном. Здесь нельзя строить стены: их снесёт другой поток. Нужно быть гибким, а это как раз проблема для обычных стихийников.

Я вдохнул влажный воздух разлома. В нём чувствовалось чужое приближение, но он был другим — неспешным, как у людей, которые спешат, стараясь не показать, что торопятся. Мы сделали ещё пару шагов, и кромка позади нас сверкнула, как лезвие. Трое силуэтов, едва заметные, продвинулись к ней, словно звери, решившие, что добыча сама пришла в их нору.

Я глянул на Алексея. Он кивнул. Мы оба знали, что сейчас начинается не бой в привычном смысле, а церемония, где проверяется не только выучка и сила, но и терпение, расчёт, умение не дать противнику сделать свою ошибку. Мы двинулись дальше в вязкую середину разлома — туда, где каждый лишний вздох требовал усилий.

Мы шли уже давно, не говоря ни слова. Воздух вокруг становился тяжелее, будто сам разлом решил прижать к земле тех, кто в нём задержался. Я чувствовал, как каждый вдох даётся с трудом, как будто лёгкие наполнялись не воздухом, а влажным, вязким паром.

— Держи темп, — бросил Алексей тихо, не оборачиваясь. — Они ещё идут.

Я кивнул, хотя он не видел. Мы двигались по узкому уступу, под ногами глухо потрескивала земля. Иногда она дышала, будто волнами, — то вздымалась, то оседала, меняя цвет от серого до ржаво-красного. На горизонте, в дымке, мерцали три точки — наши гости.

Сначала они шли уверенно. Видно было, что привыкли работать в сложных условиях: шаг синхронный, дистанция между ними почти идеальная. Настоящая боевая тройка. Я невольно отметил, что выглядели они как тени, спаянные в один организм.

Но чем дальше они заходили, тем больше менялось их движение. Небольшие рывки, лишние паузы. Один из них то и дело поднимал руку, будто отмахиваясь от чего-то невидимого. Другой слегка прихрамывал — земля под ним стала вязкой, ноги тонули, и приходилось выдёргивать сапоги с хлюпающим звуком.

Разлом будто решил сыграть с ними в собственную игру. Порывы ветра становились сильнее, пламя просачивалось сквозь трещины, а сверху на камни капала вода — мелкая, но ледяная, обжигающая, словно соль на свежей ране.

— Видишь? — шепнул Алексей. — Они замедлились.

Я и сам видел: шаги стали короче, плечи — напряжённее. Они старались держать строй, но разлом не позволял. Воздух дрожал, разрывая равновесие между их стихиями. Каждый вдох им давался с трудом.

— Им тяжело, — сказал я.

— Не просто тяжело, — ответил Алексей. — Они пытаются удержать магию в теле. Разлом у них её выедает. Не просто энергию — каждый шаг стоит им часов, а то и лет жизни.

Я присмотрелся. Один из убийц едва заметно дрожал. Вокруг него вспыхивали крошечные искры, то голубые, то оранжевые. Контуры его ауры плясали — неустойчивые, рваные. Он терял связь с потоком.

— Смотри, как они тратят шаги, — продолжил Алексей. — Каждый шаг — это не расстояние, это сила. Они не идут, они сжигают себя.

Слова казались жестокими, но в них не было злорадства. Лишь холодное понимание. Разлом был учителем, просто слишком радикальным.

Ветер усилился. Запах озона и гари щекотал ноздри. Мы стояли за выступом, на возвышении, и видели всё как на ладони. Внизу троица двигалась всё медленнее. Один споткнулся, поднялся. Второй приложил ладонь к груди, будто пытался что-то стабилизировать внутри.

Алексей молчал. Он просто наблюдал, считая их дыхание, движения, ошибки.

— Думаешь, они поняли, куда попали? — спросил я.